Дочери бабушки мужа не пустили Ирину к нотариусу, но прийти туда ей заранее велела сама бабушка

Бабушка перевернула газетную страницу. На меня она так и не посмотрела.

— Стало быть, теперь у нас новый врач, мужчина. Не ревнуй, Ириша. Я ему всё равно не понравилась.

На этом разговор закончился. Зато вечером я увидела на календаре новую отметку: у сегодняшней февральской даты краснела одна буква — «О». Ни кружок, ни галочка.

— А эта буква что означает?

— Отчёт сдан. Дай мне каши.

После этого дядя Лёша с пятого этажа завёл непривычный порядок. Встретит меня — снимет кепку, кивнёт. Бывший танкист прожил в нашем подъезде тридцать лет и прежде ни перед кем кепку не снимал. А теперь ещё и обращался ко мне по имени-отчеству.

— Здравия желаю, Ирина Алексеевна.

Его жена однажды задержала меня возле почтовых ящиков. Взяла за руку и начала:

— Ты держись, Ирочка. Тебе ещё столько…

— Елена, чайник! — позвал сверху, с лестницы, дядя Лёша.

Тётя Лена поспешила наверх, так и не закончив. Я знала, что чайник у них электрический: сам выключается, караулить его незачем. Но ни её недоговорённые слова, ни кепку дяди Лёши я тогда ни с чем не связала.

Весной на могиле Николая вместо простого креста меня встретил чёрный гранит. На памятнике был его портрет — фотография с рыбалки, где он смеётся. Ниже я прочитала: «Коленька, глаза не закрывай, смотри на нас».

Я села на мокрую скамейку. На этот памятник я откладывала из своей зарплаты за полставки и, наверное, откладывала бы ещё лет пять. А он уже стоял.

В мастерской у ворот мне ответили:

— Оплачено. Заказчик попросил не говорить, кто он.

Я решила, что помогли ребята с завода, сложились между собой. Только надпись не давала покоя. «Коленька, глаза закрой» — так бабушка говорила в нашей ванной. Эти слова слышали лишь трое: Николай, она и я.

Дома я спросила бабушку прямо, знает ли она, кто поставил памятник. Она помолчала.

— Ребята с завода, Ириша. Хорошие у него ребята были.

И повернулась к стене.

Лето, последнее в её жизни, прошло хорошо. Я вывозила бабушку в кресле на балкон, а она распоряжалась двором с той же уверенностью, с какой прежде распоряжалась на комбинате.

— Лёша, зачем ты на газон машину загнал? Ты танкист или тракторист?

В сентябре она начала таять. Даже моя манная каша, в которой никогда не было комочков, оставалась нетронутой. Раиса Васильевна — наш настоящий врач — долго молчала возле кровати. Потом в прихожей обратилась ко мне:

— Ирина, тебе надо взять отпуск.

Я взяла отпуск и устроилась на раскладушке в бабушкиной комнате. Дочерям позвонила тогда же, в тот же день.

— Сейчас у меня инвентаризация, — ответила Оксана. — На день рождения приедем.

До дня рождения оставался месяц.

— Ириш, ты ведь сама всё знаешь, — сказала Светлана. — Ты там ближе.

Она закончила разговор и положила трубку. «Ты там ближе». Все девять лет я была ближе.

За неделю до смерти бабушка позвала меня среди ночи. Сил в её голосе было мало, но распоряжалась она по-прежнему: так говорила с директорами, и спорить с ней не хотелось.

— Ириша, запоминай. Когда меня не станет, получи свидетельство и сразу неси Ткачу. Нотариус на Медовой улице, дом 17. Позовёт тебя — обязательно иди. Не пустят — всё равно приходи. Особенно, если не пустят.

— Бабуль, для чего?

— Сальдо сойдётся. И ещё об одном прошу: там, у нотариуса, не плачь. Зачем им такое удовольствие? Лучше смейся.

Она знала, как всё пойдёт. Знала заранее, как бухгалтер уже видит будущий отчёт, хотя ещё не получил всех цифр.

Накануне последней ночи бабушка попросила красный карандаш. До календаря дотянуться уже не смогла; лишь подержала карандаш в пальцах.

— Ну вот, Ириша. Кажется, сходится.

9 октября, под утро, она умерла во сне, тихо. Карандаш я нашла под её подушкой.

В семь утра я позвонила дочерям. Оксана выслушала известие и заговорила быстро, деловито:

— Отмучилась. Смотри, ничего там не трогай. Мы со Светой к обеду будем.

Они явились в одиннадцать часов, до обеда и до машины, которая должна была забрать бабушку. Принесли две большие сумки — обе пустые.