Дочери бабушки мужа не пустили Ирину к нотариусу, но прийти туда ей заранее велела сама бабушка

Оксана направилась к шкафу. Девять лет не знала, где искать материнские таблетки от давления, зато полку со шкатулкой помнила с детства. Шкатулка с выжиганием стояла там, где всегда. Она открыла крышку — и замерла.

Серьги с рубинами исчезли. Кольцо и цепочка тоже. На дне осталась только бумажка, сложенная вчетверо. Оксана развернула её и начала читать вслух; голос у неё сел.

«Ксюша, не ищи. Всё у нотариуса. Мама».

Крупные буквы, завитушки — бабушкин почерк. Она хорошо знала свою дочь: что именно та станет искать первым и когда доберётся до шкатулки.

Светлана тем временем обыскивала сервант. Закончив с ним, перешла к тумбочке, а потом подошла к кровати и просунула ладонь под матрас. Под тот матрас, на котором лежала её мать.

— Светлана Павловна, она ещё здесь! — я вскочила.

— Ей-то уже всё равно. Нам — нет, — ответила Светлана, не убирая руки.

У меня не осталось ни сил, ни слов. Я девять лет переворачивала бабушку каждые два часа, стараясь уберечь её от боли. Теперь под ней шарила родная дочь, надеясь найти золото.

— Куда серьги дела, Иринка? — Оксана трясла передо мной пустой шкатулкой. — Стащила? Продала? Я заявление подам, в тюрьму отправишься, нищебродка!

— Не знаю я, Оксана Павловна. За девять лет ни разу эту шкатулку не открыла.

Я говорила правду. Что стало с золотом, мне предстояло узнать одновременно с ними.

Вечером Оксана связалась с Павлом Игоревичем. В реестре он нашёл завещание: тайное, хранится у Ткача, на Медовой улице. Содержимого не знал никто. Пока завещатель жив, даже нотариус не читает такой документ; конверт остаётся запечатанным, а после смерти его открывают при свидетелях.

Этого известия хватило, чтобы дочери успокоились. Их разговор на кухне я слышала.

— Ксюш, тут всё ясно, — говорила Светлана. — Это мама от Иринки прятала. Украшения на хранение отдала, а имущество нам завещала. Мы же её дочери, кому ещё оставлять?

Оксана рассмеялась.

— Тогда пусть это до девяти дней здесь побудет. А дальше сделаем, как решили.

Свидетельство о смерти получила я. Утром следующего дня принесла его копию на Медовую улицу, выполняя бабушкино поручение. Ткач принял бумагу и долго смотрел на неё поверх очков.

— Жду вас 22 октября в одиннадцать часов. Нина Григорьевна просила, чтобы вы присутствовали.

На 23 октября приходился её день рождения: исполнилось бы восемьдесят семь лет. День, когда дочери приезжали с тортом. Завещание должны были открыть за день до него, через тринадцать дней после смерти. Теперь оставалось двенадцать дней, за которые меня успели похоронить заживо.

На кладбище Светлана стояла в чёрных очках и держала платочек у глаз.

— Мамочка, мы были рядом с тобой до последнего вздоха.

Вечером эти же слова появились в интернете. Рядом — свечка и прошлогодняя фотография с тортом «Прага». Ни последнего, ни предпоследнего бабушкиного вздоха они не слышали: их там не было.

Я стояла сзади, за чужими спинами, возле дяди Лёши и тёти Лены. Не поворачиваясь ко мне, сосед сказал тихо:

— Ничего, Ирина Алексеевна. Сальдо сойдётся.

Бухгалтерских книг этот бывший танкист за всю жизнь не открывал. Откуда у него взялось «сальдо», я тогда даже не задумалась.

На девятый день, вернувшись с кладбища, я не смогла открыть дверь. Ключ не входил в новый, блестящий замок. Возле мусоропровода стояли четыре чёрных мешка. В них — мой халат, тапочки, косметичка, зимнее пальто, рыбацкая куртка Николая.

Поверх вещей лежали девять календарей с котятами и красными кружками, свёрнутые в трубку и стянутые бечёвкой. Их выбросили как мусор.

На двери Оксана оставила записку своим широким, размашистым почерком: «Ты здесь никто. В квартире не зарегистрирована, собственницей не являешься. Будем показывать её риэлтору. Даже не вздумай возвращаться».

Я вытащила календари раньше всего остального. Не знаю, почему именно их. Села между мешками на ступеньку, положила их на колени. Мне сорок шесть лет. Мужа нет, детей нет, бабушки нет. И жить теперь негде.

Тётя Лена спустилась сверху. Посмотрела на мешки, прочла записку, посмотрела на меня.

— Лёша, забирай всё к нам. Ирина у нас останется, сколько потребуется. Нина Григорьевна нам так велела.

Я подняла голову.

— Когда она вам это сказала, тётя Лена?