Она прочитала, положила лист в ящик стола и включила ноутбук. В пятницу днём к ней подошёл Черненко. Оксана знала его только по фотографии с сайта.
Крупный мужчина лет 55, с тяжёлым подбородком и привычкой держать руки в карманах пиджака. Он подошёл без предупреждения, встал рядом с её столом и стал смотреть на экран. «Зарубежный портфель», — сказал он.
Не спросил. Констатировал.
«Да», — сказала Оксана, не поворачиваясь. «Левченко вас нагружает». «Это моя работа».
«Молодой специалист на испытательном сроке не обязан работать за старшего аналитика, — сказал Черненко. — Если вас перегружают, можно обратиться в кадровую службу». Оксана повернулась и посмотрела на него.
«Меня не перегружают, — сказала она спокойно. — Я справляюсь». Черненко смотрел на неё с лёгкой улыбкой — той, которую используют, когда хотят казаться добродушными.
«По „Северному берегу“ вы написали осторожно», — сказал он. «Я написала точно».
«Осторожность и точность — разные вещи». «Согласна, — сказала Оксана. — Именно поэтому я написала точно, а не осторожно».
Улыбка Черненко стала чуть тоньше. «Любопытная девушка, — сказал он, будто говорил не с ней, а о ней с воображаемым собеседником. — Посмотрим».
Он ушёл. Оксана выдохнула через нос и вернулась к таблице. Через час пришло письмо от Левченко.
Снова без темы: «Черненко подходил?» Оксана написала в ответ: «Да».
Через три минуты: «О чём говорил?» Она подумала секунду, потом написала: «О „Северном береге“ и о том, что меня перегружают».
«Я сказала, что справляюсь». Ответа не было 20 минут. Потом пришло:
«Хорошо».
В субботу Оксана работала из дома. В воскресенье тоже.
В воскресенье вечером она собрала финальный файл. 64 страницы, 5 компаний, 3 юрисдикции, сравнительный анализ с бенчмарком и матрицы рисков на последних трёх страницах. Отдельным приложением шла методологическая записка о том, как она работала с иностранными источниками и где использовала перевод с оговоркой о возможной неточности терминологии.
В понедельник в 8:55 она отправила файл. В 9:15 пришёл ответ от Левченко. Снова без темы.
Одна строка. «Зайдите в 10 часов ровно». Когда она вошла, он уже читал распечатку.
На этот раз пометок на полях было меньше. «Методологическая записка, — сказал он, не здороваясь. — Зачем?» «Чтобы читатель понимал, где я уверена в данных, а где нет».
«Ткаченко её не делал». «Я знаю. Поэтому его работу и завернули».
Левченко поднял взгляд. «Вы знаете, почему её завернули?» «Предполагаю. Он не отделил достоверные данные от приблизительно переведённых».
«Если кто-то принимает решение на основе такого анализа, он не понимает, какой части можно доверять». Левченко смотрел на неё несколько секунд. «Матрица рисков», — сказал он.
«Вы вынесли третью компанию в красную зону». «Да. У неё внебалансовые обязательства, которые не отражены в основной отчётности».
«Я нашла это в примечаниях к консолидированному отчёту одной из зарубежных структур, страница 118». «Черненко рекомендовал увеличить позицию». «Я видела его записку», — сказала Оксана.
«Он опирался на основную отчётность. Без примечаний». «Вы понимаете, что это прямо противоречит его позиции?» «Да».
«Но цифры не обязаны согласовываться с позицией членов совета директоров». Левченко закрыл папку. Встал, подошёл к окну.
Его привычный манёвр, когда нужно было думать. «Черненко будет добиваться вашего перевода в другой отдел, — сказал он. — Или увольнения».
«Вы это понимаете?» «Понимаю». «И?» «И ничего, — сказала Оксана. — Я пришла работать аналитиком».
«Не выстраивать отношения с советом директоров». Левченко стоял спиной к ней. Долго молчал.
«Отчёт принят, — сказал он наконец. — Идите…»
Она встала и пошла к двери.
«Коваль». Она остановилась. «Анонимное письмо на столе — не от меня», — сказал он.
Оксана обернулась. Он всё ещё стоял у окна, спиной. «Я знаю», — сказала она.
«Откуда?» «Вы бы подписались». Пауза. «Идите», — повторил он.
Она вышла. Испытательный срок заканчивался через две недели. Оксана знала это без напоминаний.
Она отсчитывала дни не потому, что нервничала, а потому, что понимала: решение о зачислении примет именно Левченко и никто другой. Кадровая служба здесь была формальностью. За неполные три месяца она сделала девять аналитических отчётов.
Пять — по прямым заданиям Левченко, четыре — по текущим задачам отдела. Ни один не был возвращён на доработку без конкретных замечаний. Черненко за это время дважды разговаривал с Ириной.
Оксана не слышала, о чём, но Ольга намекнула, что речь шла о нецелесообразности держать на аналитике человека без опыта. Левченко не реагировал на это публично. Или реагировал так, что снаружи не было видно.
В среду, за двенадцать дней до конца испытательного срока, Оксана задержалась на работе позже обычного. Не из-за задачи: она уже заканчивала текущий отчёт и просто хотела довести до точки один расчёт, прежде чем уйти. В восемь вечера отдел был пуст.
Она была одна: Ирина давно ушла, на этаже как раз менялся охранник. Она вышла в коридор налить воды и услышала голоса из переговорной, стеклянной, но с приспущенными жалюзи. Голоса не кричали, говорили ровно, но дверь была закрыта неплотно.
Первый голос она узнала сразу — Черненко: «Не понимаю, зачем ты её держишь. Она уже дважды создала проблемы». Второй голос был незнакомым, мужским, старше: «Андрей — взрослый человек».
«Это его решение». «Его решение стоило нам трёх недель по „Северному берегу“». «Его решение сохранило холдингу репутацию на совете».
«Если бы вошли без закрытой ставки, сам знаешь, чем бы это кончилось». Пауза. «Ты говорил с ним?» — спросил Черненко.
«Нет». «И не буду. Это его дела».
«Какие его дела, Роман? Она ученица Виктора. Ты понимаешь, что это значит?» Оксана стояла в коридоре и не двигалась. «Это значит, что она хорошо образована», — сказал второй голос, Роман.
«Это значит, что она либо случайность, либо нет». «Я не знаю, что хуже. Ты слишком много думаешь о вещах, которые не имеют отношения к бизнесу».
«Всё имеет отношение к бизнесу, — сказал Черненко. — Особенно когда директор перестаёт быть холодным». Шаги внутри.
Оксана бесшумно вернулась к своему столу, села, надела наушники, без музыки, просто надела. Через две минуты дверь переговорной открылась. Черненко прошёл мимо, не глядя на неё.
За ним немолодой мужчина с папкой, которого Оксана не знала по имени. Он тоже не посмотрел в её сторону. Она сидела ещё минут двадцать.
Потом собрала вещи и ушла. Дома она открыла ноутбук и набрала в поиске: «Виктор Павлович Левченко, столичный университет». Страницы кафедры она знала наизусть, заходила туда ещё до собеседования.
Но теперь искала другое. Нашла через полчаса старое интервью в университетском издании восемь лет назад. Профессор Левченко рассказывал о своей научной школе, о студентах, о том, как изменилась аналитика за двадцать лет.
В конце — короткий личный блок. Журналист спросил о семье. Профессор ответил: «Сын».
«Мы не общаемся уже давно. Это моя боль, и я не буду делать из неё историю для газеты». Больше ничего.
Оксана закрыла ноутбук. Она знала кое-что ещё. То, чего не было в интервью и что профессор никогда не рассказывал напрямую, но что складывалось из случайных фраз за три года работы с ним.
Он был жёстким научным руководителем, требовательным до жестокости. Он не хвалил. Он указывал на ошибки так, что хотелось уйти.
Несколько студентов уходили. Оксана не ушла. Она поняла рано — он не унижает, он проверяет.
Кто выдержит, тот вырастет. Кто не выдержит, значит, не готов. Она думала, что Андрей Левченко, должно быть, не выдержал.
И ушёл. И стал тем, кем стал, сделал себя сам, без отца, назло или вопреки. А может, и то, и другое одновременно.
Но это было её предположение. Она не знала правды…
