Перед зимними каникулами школа постепенно погрузилась в праздничную суету. В коридорах развешивали украшения, в классах обсуждали сладкие столы, подарки, наряды и планы на свободные дни. Для многих это было время ожидания чуда. Для Соломии и Олены Мироновны — время новых расчётов.
Олена Мироновна должна была работать почти до самой праздничной ночи. На производстве многие просили выходные, но за каждый пропущенный день уменьшалась выплата, а позволить себе это женщина не могла. Соломия заранее знала, как всё будет: мать придёт поздно, усталая, с холодными руками и вымученной улыбкой; они включат старый телевизор, послушают праздничные речи, съедят два простых салата и немного сладкого, если удастся купить, а потом лягут спать, потому что утром Олене Мироновне снова нужно будет идти на смену.
В этом году Соломия решила, что так не будет. Она хотела хотя бы раз устроить матери настоящий праздник. Не роскошный, не такой, о каких говорили одноклассники, а их собственный: с фруктами на столе, красивым десертом, горячим блюдом и подарком, который Олена Мироновна не станет покупать себе никогда.
Для этого нужны были деньги.
Соломия несколько дней подряд просматривала объявления. В старых газетах, на досках у магазинов, на листках возле остановок — везде, где можно было найти хоть какую-то работу. Но несовершеннолетнюю школьницу на несколько дней никто брать не хотел. Нужны были постоянные сотрудники, люди с опытом, с документами, с возможностью выходить в смены после праздников. Она возвращалась домой всё более мрачной, но продолжала искать.
В последний учебный день перед каникулами Соломия снова сидела в классе над газетой с объявлениями. Она обводила взглядом строки, уже почти не веря, что найдёт что-то подходящее.
— Коваленко, ты работу ищешь?
Она вздрогнула и подняла глаза. Перед её партой стоял Тарас Левицкий — одноклассник из обеспеченной семьи, один из тех, кто никогда не нуждался ни в одежде, ни в деньгах на школьные поездки, ни в новых телефонах. Его родители занимались торговым делом, и в классе все знали: у Тараса есть всё, что многие видели только в витринах.
Соломия сразу насторожилась.
— А тебе какое дело?
— Просто спросил.
— Просто у нас тут редко кто просто спрашивает, — сухо ответила она и сложила газету. — Если хочешь посмеяться, выбери кого-нибудь другого. Я сегодня не в настроении.
Тарас слегка нахмурился.
— Я не собирался смеяться.
— Конечно. Сейчас начнёшь рассказывать, как тяжело выбирать между дорогим подарком и ещё более дорогим подарком, да? Или обсуждать, что у кого-то на праздник будет еда, о которой я даже не мечтаю? Я уже слышала такие разговоры. Не трудись.
Он несколько секунд молчал. Обычно Соломия видела его уверенным, лёгким, почти всегда улыбающимся. Сейчас он выглядел растерянным и даже немного обиженным.
— Я хотел помочь, — наконец сказал он. — Но если тебе удобнее сразу считать меня врагом, тогда ладно.
Соломия сжала пальцы на краю газеты.
— Помочь?
— Да. Я сам подрабатываю на каникулах. Не потому что меня заставляют, а потому что хочу иметь свои деньги. Знаю место, где можно выйти на несколько дней. Если тебе действительно нужна работа, могу поговорить.
Она смотрела на него недоверчиво. За девять лет Тарас почти не разговаривал с ней. Он не издевался открыто, не бросал обидных слов, не толкал в коридоре, но и не защищал. Был где-то в стороне — красивый, уверенный, окружённый теми, кому она была чужой. И теперь именно он предлагал помощь.
— Почему сейчас? — спросила Соломия. — Почему ты вдруг решил вмешаться?
— Потому что увидел, что ты ищешь работу.
— И всё?
— А что ещё должно быть?
— Не знаю. Обычно за любой добротой что-то стоит.
Тарас вздохнул и сел на край соседней парты.
— Слушай, я понимаю, что тебе многое пришлось терпеть. Но я не хочу сейчас устраивать длинный разговор о том, кто виноват. Работа простая: мойка машин. Я обычно мою кузов. Ты могла бы заниматься салоном. Тогда мы делим оплату поровну. Честно и без подачек.
Слово «подачек» прозвучало для Соломии особенно важно. Она боялась именно этого — что ей предложат не работу, а милость, за которую потом придётся благодарить взглядом в пол.
— Я справлюсь? — спросила она уже мягче.
— Справишься. Там ничего невозможного. Нужно быть аккуратной, быстрой и не лениться. С этим у тебя проблем, насколько я понимаю, нет.
Соломия невольно усмехнулась.
— А почему ты вообще работаешь? У тебя же семья может дать тебе деньги на всё.
— Может. Но мне надоело постоянно просить. Хочу понимать, сколько стоит мой собственный труд. И иметь деньги, за которые мне никто не будет читать лекции.
Он сказал это без хвастовства, и Соломия впервые увидела в нём не просто богатого одноклассника, а обычного человека со своими упрямствами и желаниями.
— Извини, — тихо сказала она. — Я правда не хотела грубить. Просто привыкла, что если ко мне подходят, то чаще всего не с добром.
— Я заметил, — Тарас улыбнулся краешком губ. — Но ты могла бы хотя бы сначала дослушать.
Соломия опустила глаза и вдруг, сама от себя не ожидая, поднялась и неловко обняла его. Всего на мгновение. Потом тут же отступила, вспыхнув.
— Прости. Я не знаю, почему так сделала.
— Ничего, — он тоже немного смутился, но улыбка стала теплее. — Значит, договорились. Послезавтра к девяти утра. Работаем до последнего клиента. Поблажек не будет, предупреждаю сразу.
Он вырвал из тетради листок, написал адрес и номер телефона, протянул ей.
— Возьми. Если заблудишься или что-то изменится, позвони.
Соломия осторожно взяла бумажку, словно это был не адрес мойки, а настоящий билет в возможность изменить праздник. Домой она шла быстрее обычного. Ветер был холодным, пальцы мёрзли, но внутри у неё впервые за долгое время жила светлая, почти детская радость.
Работа оказалась тяжёлой только в первые часы. Соломия не сразу поняла, как правильно вытирать панели, чтобы не оставалось разводов, как доставать мусор из трудных углов, как быстро, но аккуратно приводить в порядок сиденья. Тарас показывал без раздражения. Иногда подшучивал, но не зло. К четвёртой машине она уже двигалась увереннее, к концу дня — почти наравне с ним.
После каждого клиента они делили оплату. Соломия сначала даже не верила, что эти деньги действительно её. Не взятые взаймы, не выпрошенные, не сэкономленные на маминых лекарствах, а заработанные собственными руками.
Вечером она была измучена. Болели спина и руки, волосы пахли моющими средствами, в голове шумело от усталости. Но когда она пересчитала заработанное, у неё перехватило дыхание: за один день вышла сумма, почти сравнимая с тем, что мать получала за тяжёлую смену. Для школьницы это казалось невероятным.
— Завтра придёшь? — спросил Тарас, когда они закрывали рабочее место.
— Конечно. Я бы и без каникул так работала, если бы могла.
— Тогда до завтра.
Он шагнул ближе и обнял её. На этот раз первым. Соломия застыла, не зная, как себя вести. Объятие было коротким, но в нём не было насмешки или жалости. Только тепло.
— С тобой хорошо работать, — сказал Тарас, отпуская её. — Ты упрямая, быстрая и почему-то улыбаешься даже тогда, когда устала так, что стоять трудно.
— Я не улыбаюсь.
— Улыбаешься. И тебе идёт.
Соломия отвернулась, чтобы он не заметил, как сильно она смутилась. По дороге домой она ругала себя за глупые мысли. Нельзя придумывать сказку там, где человек просто помог найти подработку. Нельзя принимать доброту за что-то большее. Но сердце всё равно билось быстрее, чем обычно…
