Под мастерскую Марина отвела переднюю комнату бабушкиного дома. Два окна смотрели на восток. Сначала там помещались только стол с лампой, затем вдоль стен появились рамы. То, что прежде приходилось раскладывать на съемной кухне или собирать с чужого дивана, теперь имело постоянное место.
Первой попросилась учиться четырнадцатилетняя девочка из их деревни. Пришла и спросила, можно ли ей тоже попробовать такую вышивку. К третьему году учениц стало девять. Ездили из районного центра и соседних мест, две добирались по субботам из большого города. За столом снова звучал счет нитей, которому когда-то Анна Николаевна учила маленькую Марину.
Для короны заказали стеклянный колпак. Она висела на деревянном штыре, и Марина показывала ее девочкам всякий раз, когда нужно было разобрать старую работу. Не как награду за пережитое и не как дорогую редкость, которую разрешают только разглядывать. В ней по-прежнему сохранялись ответы на ремесленные вопросы.
— Начните с первого ряда. Сколько здесь монет? Теперь второй. А крепление сзади видите? Через край не прошивайте, нужен потайной шов.
Когда ученицы расходились, Марина иногда задерживалась перед стеклом. Говорить вслух было незачем. Она смотрела на серебро и мысленно благодарила бабушку — за вещь, за умение и за то, что все это удалось передать дальше.
На четвертый год, в конце сентября, к калитке подошла Галина Степановна. Марина заметила ее из окна. Пожилая женщина в поношенном плаще стояла снаружи и не решалась войти. Прежней властной походки не осталось; даже в ожидании чувствовалась растерянность.
Марина вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.
— Здравствуйте.
— Здравствуй.
Между ними был двор и закрытая калитка. Галина Степановна сильно постарела. Условное наказание осталось позади, но вернуться к прежней уверенности, с которой она распоряжалась чужой жизнью, у нее не получилось.
— Внуков хочу увидеть.
Соня выглянула из-за угла дома, посмотрела на гостью и снова скрылась. Ей было восемь. Марина видела движение дочери, но звать ее к калитке не стала.
— Они уже не помнят вас.
— Я им бабушка.
— Да. Они знают, что у них есть бабушка. Я говорила им и скрывать не собираюсь. Когда вырастут, сами решат, хотят ли общаться. Я не буду препятствовать.
— А пока?
— Пока встреч не будет.
Галина Степановна ухватилась за планку ограды.
— Мне шестьдесят пять, Марина. Я старая. Хоть простила бы.
— Просить прощения вам никто не мешает.
— Как это?
— Это ваш разговор со своей совестью. А кто войдет в мой дом, решаю я. Вас я впустить не могу.
Слова давались Марине без прежней дрожи. Ей не требовалось ни кричать, ни перечислять доказательства, ни добиваться согласия женщины за калиткой. Она только обозначала решение, которое теперь имела право выполнить.
— Жестокая ты стала.
— Жестоко было бы поселить вас у себя и каждый день унижать напоминаниями. Я этого делать не хочу. Говорю прямо: рядом с вами мне плохо. Беременной я жила в страхе, что негде будет переночевать. Больше так жить не стану. И детям такого не позволю.
Галина Степановна опустила глаза. Потом вдруг заговорила о сыне:
— Паша один. Пьет.
Марина помолчала.
— Жаль.
Ей и вправду было жаль. Но жалость не означала, что нужно снова брать на себя его выбор.
— Может, поговорила бы с ним?
— Нет.
Галина Степановна еще немного постояла, затем пошла по улице, медленно, оглядываясь. Марина смотрела вслед и прислушивалась к себе. Когда-то ей казалось, что в такой день она почувствует торжество: та, кто велела ей уходить, сама останется за дверью. Но злорадства не было. Осталась только негромкая печаль, в которой уже не было власти над ее решениями.
К Злате Марина приезжала дважды в год, весной и осенью. Привозила баночки варенья, вышивку, фотографии детей. Однажды, сидя во дворе под виноградом, Марина все-таки вернулась к первой встрече.
Коле было пять. Он носился с мальчишками по двору и успел выучить два слова на их языке. Оба были такими, которым мать не стала бы его учить. Марина посмотрела на детей, затем на Злату.
— Спросить можно?
— Спрашивай.
— Тогда, на перроне, вы что-то увидели? Или просто знали Виктора и Галину Степановну?
Злата рассмеялась.
— Какой ответ тебе приятнее?
— Правдивый.
Она отпила чай и кивнула.
— Знала я твоего дядю. Он в наших местах два раза кольцо закладывал. У меня родственница в ломбарде работает. И сама видела, как он с сумками из поезда выходил, а сестра всем на платформе рассказывала, что брат уехал к сыну за границу. Подумала: кого-то здесь собираются обобрать.
— А почему решили, что меня?
— Ты появилась. Чемодан, маленькая девочка, живот. И сразу их глазами ищешь. А лицо у тебя было… доверчивое. За тридцать лет я таких лиц много видела. Как раз таких легче всего обмануть.
— То есть без всякого волшебства?
Злата поставила чашку и внимательно посмотрела на нее.
— Про заложенную корону я тебе карты раскладывала.
— Может, карты только повторили то, что вы и так знали?
— Может, знала. А может, увидела. Ты пришла за помощью и услышала то, что тебе понадобилось. Разве не это главное?
— А роды? Как вы поняли, что я окажусь в другом месте?
— Это я, если честно, угадала, — Злата развела руками. — У таких, как ты тогда, все время выходит не там, где собирались.
Они засмеялись обе. Воспоминание, от которого когда-то холодело под сердцем, теперь можно было обсуждать за чаем, пока дети бегали по двору.
Злата первой перестала смеяться.
— Только одно не перепутай. Я тебя предупредила. А спасаться пошла ты сама. Дошла до конторы, попросила книгу, не остановилась. Я сотням говорила, что надо проверить. Из ста хорошо, если одна пойдет. Другие благодарят и продолжают делать то, что делали.
Марина посмотрела на сына.
— Мне тогда было очень страшно.
— Всем страшно. Одни с этим страхом остаются сидеть. Другие встают и идут.
В мастерской по-прежнему собираются по субботам. Девять или десять девочек сидят в передней комнате, где пахнет льном и чаем. Они считают нити, разглядывают швы, учатся видеть в старом узоре работу рук. На стене под стеклом висит бабушкин головной убор. Все сорок восемь серебряных монет остаются на нем, каждая на своем месте.
В шкафу у Марины есть отдельная папка. В ней три документа, с которыми она никогда не расстанется: заверенная выписка из книги учета хозяйств, копия акта комиссии и копия залогового билета от двадцать шестого июля.
Иногда в мастерскую приходит женщина, садится напротив и начинает рассказывать: свекровь говорит, сама подписала, теперь ничего не сделаешь. В деревне знают историю Марины, поэтому идут к ней. Она достает папку, кладет между ними и произносит знакомые слова:
— Сказанное переврут. Записанное останется. Пойдемте, я покажу вам, где искать.
