Первое заседание по существу состоялось в марте. Зал был маленький. Четыре ряда скамеек, портрет на стене, окно с решеткой, за которым таяло.
Судья, женщина лет 55, в мантии, с крупными мужскими наручными часами, свободно сидевшими на запястье, вела процесс быстро и без лишних слов. Часы она поправляла, когда думала. Саша приехал с адвокатом, молодым, гладким, в костюме не по погоде.
Галина Петровна села в первом ряду и все заседание держала спину прямо, как в театре. Оксана сидела с Ириной. Рядом Богдан со своей стопкой.
Чуть дальше — Лидия от опеки. Сначала читали иск, потом встречный. Адвокат Саши говорил хорошо.
Он говорил, что супруга фактически устранилась от участия в жизни семьи, что она не работает, не имеет источников дохода, что ребенок проживает в доме с печным отоплением и без горячей воды, что отец готов обеспечить несравнимо лучшие условия и что в интересах ребенка дом следует реализовать, а средства направить на приобретение благоустроенного жилья в городе. Он говорил 20 минут. Ирина слушала и пила томатный сок из крышки термоса, и Оксана видела, что она не нервничает совсем.
Когда очередь дошла до нее, Ирина встала.
— Уважаемый суд, начну с последнего тезиса ответчика, что средства от продажи дома пойдут на приобретение жилья ребенку. Прошу приобщить договор о задатке от октября прошлого года. Из него следует, что покупатель передал ответчику сумму в 100 000. Прошу также приобщить справку банка о том, что 20 октября ответчик внес первоначальный взнос за квартиру в областном центре. Квартира приобретается в единоличную собственность ответчика. Несовершеннолетний в числе собственников не значится.
Она положила бумаги на стол секретаря.
— То есть заявление о том, что деньги пойдут ребенку, опровергается документом, который ответчик подписал за несколько месяцев до сегодняшнего дня.
Судья поправила часы.
— Ответчик. Поясните.
Адвокат начал что-то говорить про намерение впоследствии оформить долю.
— Как и нотариальное обязательство, — сказала Ирина, — которое не исполнено уже несколько лет.
В зале стало тихо.
— Далее, — продолжила Ирина, — тезис о том, что истица не работает и не участвует в содержании семьи. Прошу приобщить восемь тетрадей учета приемного пункта козьего пуха индивидуального предпринимателя Валентины Степановны, а также ее письменные пояснения и копии расписок.
Тетради принесли в том самом картонном ящике из-под печенья. Секретарь долго не знала, куда его поставить.
— В этих тетрадях, — сказала Ирина, — за восемь лет зафиксированы 211 сдач: козий пух, пряжа, платки. Суммы небольшие, но они есть каждый месяц, кроме апреля и мая того года, когда ребенок находился в областной больнице. Я прошу суд обратить внимание: в те два месяца истица не работала не потому, что не хотела, а потому, что спала на стульях в реанимационном отделении.
Богдан постучал стопкой о стол. Три раза.
— И третье, — сказала Ирина, — тезис о том, что истица фактически не проживает в доме и не ведет хозяйство.
Она достала распечатку.
— Прошу приобщить скриншот объявления о продаже дома, размещенного агентом ответчика, с датой публикации и 12 фотографиями. Прошу суд посмотреть фотографию номер 7.
Судья взяла лист. Оксана смотрела на свои руки.
— На фотографии, — сказала Ирина, — изображена жилая комната. На стене висят три пуховых платка. На раме для растяжки закреплен недовязанный платок с воткнутыми в клубок спицами. Это рабочее место, не украшение. Рабочее место в момент работы.
Она сделала паузу.
— Эту фотографию сделала не моя доверительница. Ее сделал риэлтор, нанятый ответчиком в отсутствие истицы, для того чтобы дом выглядел уютным и лучше продавался. Иными словами, ответчик использовал труд и быт своей жены как рекламу при продаже дома, из которого собирался ее выселить. И одновременно утверждает в этом зале, что она в доме не живет и ничего не делает.
Судья положила лист.
— Ответчик, — сказала она. — Вы поддерживаете довод о непроживании?
Адвокат наклонился к Саше. Саша что-то сказал ему в ухо.
— Мы уточняем этот довод, — сказал адвокат.
— То есть снимаете, — сказала судья и поправила часы. — Заносим.
На втором заседании занимались деньгами.
Это было 12 апреля, и в этот день в селе зацвела верба. Вопрос стоял так: были ли 200 тысяч личными средствами Оксаны или общими деньгами семьи? Саша утверждал: мать жены продала дом и подарила деньги на семью, значит, они общие.
Ирина представила свидетельство о смерти матери. Свидетельство о праве на наследство по закону на имя Оксаны. Договор купли-продажи жилого дома в другом селе. Продавец — Оксана. Выписку банка: поступление 200 тысяч на ее счет и через 4 дня перевод той же суммы на счет Саши. Расписку продавца дома в селе о получении задатка в размере 200 тысяч, датированную следующим днем.
— 4 дня, — сказала Ирина. — Деньги от продажи наследственного дома пролежали на счете истицы 4 дня и ушли ровно той же суммой на задаток за спорный объект. Одна и та же сумма, последовательные даты, прямая связь. Это личные средства, полученные от продажи унаследованного имущества, и они не подлежат разделу.
Адвокат возразил, что расписка могла быть составлена позже. Богдан поднял руку.
— Прокуратура истребовала пояснение продавца дома в селе, — сказал он. — Продавец жив, проживает в районном центре, подтверждает: задаток был передан наличными, в его присутствии и в присутствии его супруги. Он запомнил, потому что, цитирую по протоколу опроса, «деньги были перевязаны аптечной резинкой».
Судья чуть улыбнулась, одними глазами, на секунду.
— Приобщаем.
И тут встала Галина Петровна.
— Разрешите, — сказала она громко. — Я мать. Я все это знаю. Никаких денег от ее матери не было. Я сама давала сыну на дом.
— Сядьте, — сказала судья. — Вы не сторона по делу.
— Я свидетель.
— Вас не заявляли.
Судья повернулась к адвокату.
— Заявляете?
Адвокат помедлил. И Оксана видела эту секунду очень отчетливо. И сказал:
— Не заявляем.
Потому что он уже посчитал. Потому что, если свекровь скажет под подписку, что деньги давала она, придется объяснять, откуда они у нее и почему их нет ни в одной выписке. И это будет хуже, чем молчать. Галина Петровна села…
