Он обмотал тряпку вокруг кисти, создавая подобие шины, примотал сломанные пальцы к целым. Холодная вода немного притупила боль. — Спасибо! — выдохнул Кирилл.
Молчун кивнул и вернулся на свое место. Кирилл прислонился спиной к стене. Он смотрел на Людоеда.
В этой камере только что произошла страшная сделка. Валера купил им жизнь ценой пальцев Кирилла. Это была варварская тюремная логика.
Но она была эффективной. Дверь камеры снова лязгнула. Кормушка открылась.
— Ну чё там? — голос прапорщика был довольным. Крики он слышал.
Людоед подошел к двери. — Клиент поплыл, начальник. Пальцы в хлам.
Сейчас отдышится, ручку в зубы возьмёт и подпишет. Дай бумаги. В кормушку просунули стопку листов и дешевую шариковую ручку.
— Смотри у меня, Валера. К утру чтоб было чистосердечное. Кормушка захлопнулась.
Людоед взял листы. Постоял, глядя на белый, разлинованный свет. Потом подошел к Кириллу и бросил бумагу ему на колени.
— На, твой приговор. Кирилл посмотрел на бумагу. Левой рукой поправил очки.
Боль перешла в тупую, ноющую фазу. Адреналин начал отпускать, и его затрясло от холода. Но мозг, лишенный возможности управлять руками, заработал с удвоенной силой.
— Ты думаешь, это конец, Валера? — тихо спросил Кирилл. — Ты думаешь, ты выиграл время?
— Я выиграл ночь, — огрызнулся Людоед, садясь на корточки напротив. — А завтра Дронов придет за результатом. И если ты не родишь ему то, что нужно, он нас кончит. Меня за то, что не справился, тебя за то, что молчишь.
— Я не буду молчать. — Кирилл поднял на него глаза. В них больше не было слез.
— Я буду говорить. Но не то, что хочет Дронов. Он кивнул на сломанную руку.
— Ты забрал у меня возможность печатать. Но ты дал мне кое-что другое. Ты дал мне злость.
Настоящую. Не компьютерную. Кирилл с трудом, морщась от боли, вытащил из кармана брюк маленький огрызок карандаша, который чудом не отобрали при обыске.
— У тебя есть план, хакер? — спросил Людоед. — Или ты просто базаришь, чтоб боль заглушить?
— У меня есть факты. Кирилл переложил карандаш в левую руку. Это было неудобно, непривычно, но возможно.
— Дронов хочет, чтобы я взял на себя хищение денег банка. Но эти деньги лежат на его счетах. — И чё? Ты это прокурору расскажешь? — усмехнулся Штопор из угла. — Кто тебя слушать будет, чмо очкастое?
— Прокурор не будет, — согласился Кирилл. — А вот те люди, у которых Дронов эти деньги украл, они послушают. Он посмотрел на Людоеда.
— Валера, ты ведь знаешь, чей это был банк? — «Централ». — Это не коммерсы.
Это общак. Деньги воров. Дронов крысил у своих же хозяев, у тех, кто его купил.
Людоед побледнел. — Крысятничество у воров — это не статья. Это приговор без права обжалования.
Если малява с доказательствами уйдет на волю к смотрящему за городом, Дронова не просто посадят. Его найдут в кабинете с перерезанным горлом. — Ты можешь это доказать? — хрипло спросил Людоед.
— Могу. Но мне нужна связь. — Связи нет.
Мы в изоляции. — Есть, — Кирилл кивнул на Молчуна. — Он ведь не просто так молчит, верно?
— Он — дорожник. Тот, кто налаживает дороги между камерами. Я видел его татуировку на шее. Паук в паутине.
Тюремная почта. Молчун медленно повернул голову. В его глазах впервые промелькнул интерес.
— Ты слишком много видишь, очкарик, — пробасил он. — Я вижу выход, — сказал Кирилл. — Валера сломал мне руку, чтобы купить ночь.
Я предлагаю купить жизнь. Вашу и мою. Он подвинул к себе чистый лист бумаги.
— Я напишу не признание. Я напишу номера счетов и код доступа. — Кому? — спросил Людоед.
— Тому, кто держит этот город. Вору в законе по кличке Север. В камере повисла тишина.
Север был легендой. Стариком, который сидел в соседнем корпусе на пожизненном. Или на особом.
Слухи ходили разные. Достать до него было невозможно. Но если достать…
— Если малява дойдет до Севера, — тихо сказал Людоед, — Дронову конец. Но если ее перехватят… — Тогда мы трупы, — закончил Кирилл.
— Но мы и так трупы, Валера. Ты сам это сказал. Людоед посмотрел на сломанные пальцы Кирилла, потом на Молчуна.
— Дорогу наладишь? — спросил он. Молчун помолчал, взвешивая риски.
— Попробуем. Через баландеров. Но нужен груз.
— Груз будет, — Кирилл начал неуклюже выводить левой рукой цифры на бумаге. — Только пишите за меня. У меня почерк теперь неразборчивый.
Людоед сел рядом, взял ручку. Впервые в истории этой пресс-хаты палач стал секретарем своей жертвы. — Диктуй, — сказал он.
Кирилл закрыл глаза, вызывая из памяти нужную ячейку. Боль в руке стала фоном. Цифры потекли рекой.
Игра перешла на новый уровень. Ставки были сделаны. На кону стояла голова начальника тюрьмы.
В камере 208 установилась странная перевернутая иерархия. За грязным столом, согнувшись в три погибели, сидел огромный татуированный Людоед. В его руке, привыкшей ломать кости, была зажата копеечная шариковая ручка.
Он выводил буквы старательно, с напряжением, словно первоклассник, высунув кончик языка. Напротив него, прижимая к груди искалеченную руку, замотанную в мокрую тряпку, сидел Кирилл. Он был бледен, как мел.
Капли пота стекали по вискам, застревая в щетине. Очки без одной дужки держались на честном слове. Но диктовал именно он.
«Счет 405-B-12 в NordCapital, Кипр». Голос Кирилла срывался на шепот, когда боль накатывала особенно сильно. «Владелец бенефициара — Офшор Blue Horizon. Учредитель — Дронова Елена Сергеевна».
Людоед перестал писать. Поднял тяжелый взгляд. «Жена?»
