Семь ходок, четыре трупа по оперативке. Глаза у него были не злые. Они были пустые, как будто внутри давно выжгли всё, что могло гореть.
За ним вывалился Руденко, известный как Танк. Под сто двадцать килограмм, плечи разнесены, шаг тяжелый, будто земля под ним прогибается. Улыбка кривая, будто ему уже все равно, кого сейчас ломать.
Последним вышел Мирошниченко, по кличке Скальпель. Худой, вертлявый, пальцы длинные, почти артистичные. Бывший фельдшер.
Когда-то лечил людей, теперь, говорят, резал их аккуратно и без наркоза. — Фамилия, имя, отчество, статья, срок! — рявкнул майор Колесник, начальник отряда. Грек ответил первым, голос низкий, спокойный.
— Савельев Григорий Иванович. Сто вторая, часть вторая, сто пять, сто шесть. Двадцать три года строгого.
Танк хмыкнул, будто вспомнил что-то смешное. — Руденко Виктор Петрович. Сто пять, сто шесть, сто шестьдесят первая.
Семнадцать лет. Скальпель улыбнулся тонко, почти нежно. — Мирошниченко Олег Васильевич.
Сто пятая, сто шестая, сто шестьдесят вторая. Пятнадцать с половиной. Колесник кивнул дневальному.
— В третий отряд. Нижние шконки в камере девять, без разговоров. Ольга стояла неподвижно.
Она уже знала их клички из оперативки, которую читала вчера вечером. Знала, что Грек никогда не повышает голос, но от его шепота в камере становится холоднее. Знала, что Танк ломает ребра одним движением.
А Скальпель может зашить рану так, что шрам останется тонкой ниткой. И никто не догадается, что под ним спрятан кусок стекла. Развод закончился.
Зэки разошлись по промке. Ольга вернулась в дежурку, села за стол и открыла папку с личными делами. Фотографии были старые, черно-белые.
На одной Грек смотрел прямо в объектив, будто уже тогда знал, что все равно выйдет сухим из воды. Она закрыла папку, посмотрела в маленькое зеркало на стене. Лицо обычное, усталое, синяков пока нет.
Хорошо. В обед майор Колесник зашел к ней в кабинет. — Кравченко, ты их видела?
— Видела. — И как тебе?
