Одновременно с борьбой за власть в запертой спальне шло другое сражение — Андрей отвоёвывал собственное тело. Долгая неподвижность истончила мышцы и лишила их привычной силы. Олеся понимала: если он намерен однажды выйти к людям на своих ногах, дорогу придётся прокладывать медленно, возвращая контроль над каждым движением.
Ночные занятия начинались после того, как засов запирал дверь, а плотные шторы скрывали окна. Олеся ставила возле кровати устойчивый стул, разрешала опираться на своё плечо и командовала спокойно, но без поблажек: «Согните колени. Вес переносите на пятки. Поднимаясь, выдыхайте». Впервые Андрей сумел простоять без поддержки, пока Олеся не досчитала до трёх, а затем ноги перестали держать. И всё же в его взгляде загорелся такой упрямый огонь, которого не смогли погасить месяцы препаратов.
Иногда он падал по-настоящему тяжело, всем телом ударяясь о ковёр. Профессиональный инстинкт заставлял Олесю бросаться к нему, но Андрей останавливал её одним резким взглядом. Упираясь ладонями в пол, он медленно подтягивал себя вверх, с трудом преодолевая каждый сантиметр. На лбу выступал пот, дыхание срывалось, однако помощь он принимал лишь тогда, когда уже садился на край кровати.
После одного такого падения Андрей произнёс, переводя дыхание: «Я всегда поднимался один. Но впервые рядом остаётся кто-то, кто видел, как я упал». Олеся ничего не ответила. Некоторые признания не требуют реплики; человеку достаточно знать, что после них собеседник не вышел из комнаты. Она осталась.
Постепенно Олеся успевала досчитать уже до десяти. Потом Андрей научился обходить кровать, сначала переставляя ноги неуверенно, затем делая шаги всё твёрже. За окнами затихали дожди, наступала сухая прохлада ранней зимы. Однажды во время перерыва Олеся принесла из ванной тёплое полотенце и остановилась на пороге.
Улучшение никогда не шло по прямой. После удачной ночи наступала другая, когда Андрей едва мог повторить вчерашнее движение и воспринимал это как поражение. Олеся заставляла его замечать не один неудачный шаг, а весь пройденный путь: сначала он не мог поднять ладонь, теперь самостоятельно доходил до края комнаты. Постепенно её голос перестал раздражать его своей требовательностью. Он научился доверять командам раньше, чем успевал спорить, а она — различать момент, когда нужно остановить занятие, и минуту, когда ему необходимо позволить продолжить.
Андрей сидел в круге света настольной лампы и держал старый складной нож с потемневшей деревянной рукояткой. Он не примерялся к оружию, а осторожно вращал его в пальцах, словно касался далёкого воспоминания. На вопрос Олеси мужчина ответил не сразу. «Это всё, что осталось от матери. Когда я был мальчиком, она умерла в больничном коридоре от болезни, которую можно было вылечить, если бы у неё хватило денег на необходимую помощь. Я был мал, но уже достаточно взрослый, чтобы запомнить это навсегда».
Нож закрылся с сухим щелчком. Андрей рассказал, что его люди обязаны соблюдать три непреложных запрета: не причинять вред женщинам, детям и тем, кто честно зарабатывает на жизнь. Окружающие считали эти правила способом поддерживать репутацию, но на самом деле три строки были посвящены женщине, которая уже никогда их не прочтёт.
Полотенце остывало в руках Олеси. Теперь она поняла, почему её забота иногда вызывала у Андрея почти болезненный взгляд. Медсестра, у которой отняли форму, ночь за ночью давала ему именно то, чего когда-то не получила его мать. Подойдя ближе, Олеся тихо сказала, что та наверняка гордилась бы этими правилами.
В глазах Андрея мелькнуло тепло, хотя голос остался прямым: «Не считайте меня хорошим человеком. Я плохой человек, но пытаюсь быть достойным памяти хорошей женщины». Он убрал нож в ящик, опёрся рукой о край кровати и снова поднялся. На этот раз каждый следующий шаг оказался увереннее предыдущего…
