Настоящую свадьбу назначили на раннюю весну. Она состоялась в той же семейной часовне, но помещение было почти не узнать. Вместо дрожащих одиноких свечей его наполнял мягкий дневной свет, ряды скамеек украшали белые цветы, а гости пришли не посмотреть на чужое унижение, а благословить выбор двух людей.
Варвара сидела на почётном месте. Трость с металлическим набалдашником лежала рядом, и обычно суровое лицо смягчалось редкой нежностью. Виктор стоял у первой скамьи в строгом чёрном костюме, сохраняя привычную выправку. Людмила уже вытирала слёзы платком, хотя церемония ещё не началась.
В первом ряду устроили Галину. На ней был тот самый светло-серый кардиган, аккуратно накинутый на плечи, рядом находилась медсестра из «Тихого сада». Взгляд пожилой женщины доброжелательно блуждал по часовне. Она не понимала, почему вокруг собрались нарядные люди, но музыка и цветы явно радовали её.
Андрей ждал возле алтаря без медицинской кровати, трубок и мерцающих экранов. Он стоял на своих ногах, хотя Олеся знала, сколько боли и упрямства скрывается за этой внешней лёгкостью. В первую церемонию его неподвижность выставили напоказ, чтобы доказать чужую власть. Теперь каждый уверенный шаг был свидетельством того, что этот замысел провалился.
Для него возвращение в часовню тоже было испытанием. Последний раз он слышал её звуки из глубины тела, которое не подчинялось, пока рядом смеялись люди, уже делившие его состояние как наследство. Сегодня те воспоминания не исчезли, но больше не управляли происходящим. Андрей мог видеть вход, слышать музыку и ждать женщину, чьё первое обещание ему состояло лишь в том, что она не станет смеяться вместе с остальными.
Большие двери открылись. Олеся вошла в белоснежном платье, совсем не похожем на то, что когда-то наспех купили с рук. Она двигалась между рядами под тихую музыку и видела знакомые лица людей, которые оставались рядом в самые трудные дни. В часовне не звучало ни одного смешка.
Когда невеста поравнялась с первым рядом, Галина повернула голову вслед за всеми. На мгновение её взгляд оставался рассеянным. Потом болезнь неожиданно отступила, подарив один из тех коротких просветов, которые невозможно вызвать или удержать. В глазах пожилой женщины появилась ясность.
Она подалась вперёд и взяла Олесю за руку. «Моя девочка. Моя Олеся», — произнесла Галина отчётливо, не обращаясь к безымянной медсестре и не путая настоящее с далёким прошлым.
Музыка стихла, часовня замерла. Олеся опустилась на колени у скамьи, прижала материнскую ладонь к щеке и смотрела в глаза, которые снова узнавали её. Ни она, ни Галина не пытались наполнить эти секунды длинными речами. Дочери было достаточно услышать своё имя, произнесённое тем голосом, по которому она тосковала долгие годы.
Варвара отвернулась, чтобы скрыть блеск в глазах. Людмила перестала вытирать слёзы и просто прижала платок к губам. Даже Виктор на короткое мгновение опустил взгляд. Андрей оставался у алтаря и терпеливо ждал, понимая, что эта встреча матери и дочери важнее установленного порядка церемонии.
Просвет начал угасать так же тихо, как появился. Галина ласково улыбнулась невесте, уже не до конца понимая, кого держит за руку, но не отпуская её сразу. Олеся поцеловала материнские пальцы, осторожно вернула ладонь на колени и поднялась. Через слёзы она улыбалась, потому что болезнь не смогла отнять у них этот подарок…
