— Да, — сказал Антон. — Мы не помнили время. Но Елена Сергеевна помнит, потому что ругалась: ей надо было забрать сына с кружка, а она задержалась.
— Она готова дать показания, — добавил Артем. — И предоставить копии служебных записей.
Татьяна Михайловна слушала, не веря. В ее маленькой кухне, среди облезлых шкафчиков и холодного чая, вдруг собирались кусочки правды, которые Павел считал потерянными.
Но главный кусок принес Андрей.
— Я не сразу понял, — сказал он. — Когда увидел расписку на фото, которое вы прислали Гончару, меня зацепила подпись. Не сама подпись. Бумага. Видите верхний край?
Он увеличил изображение.
— Здесь еле заметный след от скрепки. И вот эти точки. Это не грязь. Это проколы от старого степлера. Такая бумага могла быть частью другого документа. Татьяна Михайловна, вы когда-нибудь подписывали Павлу пустой лист?
— Нет.
Она замолчала. Потом медленно подняла глаза.
— Подписывала заявление. На субсидию. Он принес. Сказал, что надо два экземпляра. Один я заполнила, второй… Там шапка была напечатана, а ниже пусто. Он сказал, что потом в управляющей допишут. Я дура старая…
— Вы не дура, — резко сказал Антон.
— Это было когда? — спросил Гончар.
— Не помню. Осенью, кажется. До того, как мальчики появились.
Артем кивнул.
— Значит, он мог использовать лист с вашей подписью или скан подписи. Нужно искать исходный документ. Запросить управляющую, субсидии, архив. И проверить принтер.
— Принтер? — переспросила Ольга.
— Да, — сказал Андрей. — У каждой печати есть дефекты. Полосы, точки, смещение. Если расписку печатали на принтере Павла или Виктора, это можно установить технической экспертизой. Не всегда, но можно.
Николай присвистнул.
— Вот это вы, ребята, выросли.
Антон смущенно потер шею.
— Не без супа.
На следующее заседание пришли все трое. Не на машинах — на обычном такси, чтобы не устраивать спектакль, как сказал Артем. Но спектакль уже устроили другие: Павел явился с адвокатом и с видом оскорбленного родственника. Зоя пришла как свидетельница. Она заявила, что Татьяна Михайловна часто путалась, жаловалась на память и сама рассказывала о долгах. Когда Гончар спросил, когда именно она это слышала, Зоя запнулась.
— Ну… в подъезде.
— В какой день?
