К половине девятого она вышла к месту, где основной ручей принимал безымянный левый приток. Постояла, сверилась с компасом, записала координатную точку в планшет, сделала пометку о толщине льда и свернула вверх по притоку. Здесь лес менялся сразу. Стволы стояли теснее, ветви опускались ниже, под снегом начали попадаться поваленные деревья. В стороне, чуть выше берега, угадывалась старая колея — то ли санная, то ли тракторная, давно заплывшая, местами похожая просто на тень между сугробами.
Она шла по краю ручья, останавливалась у промоин, брала пробы, заносила заметки. Ручей почти везде был скован, но в одном месте через продух шел пар, ровной белой струйкой поднимаясь к веткам. В таких местах вода жила подо льдом, теплая своим движением. Леся задержалась, посмотрела, как пар исчезает между хвоей, и почему-то вспомнила больничный пар над чайником на посту. Воспоминание мелькнуло и пропало.
К одиннадцати она увидела избу.
Та стояла на небольшой поляне в стороне от ручья, чуть выше по склону. Низкая, с просевшей крышей, без окон с этой стороны, дверь перекошена и висит на одной петле. Снег вокруг лежал нетронутым ковром. Ни лыжни, ни следа зверя, ни человеческой тропинки. От избы тянуло особым нежилым холодом — не морозом, а пустотой, как от давно закрытого сундука.
— Назар сказал мимо, — произнесла Леся вслух.
И все равно пошла.
Потом она много раз возвращалась к этой минуте. Не оправдывала себя, нет. Просто разбирала, как разбирают ошибку в маршруте: почему свернула, что решила, где пропустила знак. Любопытство тут было ни при чем. Изба не стояла на карте. А если строение есть, его надо привязать, описать, внести в отчет. Такая была работа — закрывать пустые места не только на бумаге, но и в голове.
Дверь поддалась не сразу. Леся дернула раз, второй, на третий промерзшая петля взвизгнула, и створка открылась внутрь. В избе оказалось темнее, чем снаружи. Пахло мышами, влажной соломой, давним дымом и еще чем-то старым, мужским, кислым, впитавшимся в бревна. Она сняла рукавицу, достала фонарик из-за пазухи.
Луч прошел по пустым нарам, по буржуйке с облезлой дверцей, по столу с огарком свечи, по стене, где когда-то висела полка. Леся сделала шаг и остановилась. Половицы у печи отличались. Не цветом — цвет был тот же, серый, задымленный, — но на одной доске почти не было пыли. Ее поднимали недавно или часто. Третья от печки, считая к двери.
Она присела, поддела край обухом ножа. Доска поднялась легко, даже слишком легко, будто ее смазывали. Под ней была не земля, а небольшая яма, выложенная лапником. В яме лежал брезентовый сверток, обвязанный суровой бечевкой. Леся провела пальцами по промерзшему краю. Внутри угадывалось тяжелое, плотное, уложенное рядом.
Узел держался в одну петлю, по-походному, наспех. Она потянула. Брезент раскрылся.
Внутри лежали маленькие серые мешки — восемь или десять, тесно прижатые друг к другу. К горловине каждого была привязана деревянная бирка с выжженным номером. Леся знала такие бирки: у нее самой в сумке лежали похожие, для проб. Только на ее бирках начинался номер партии, а на этих стояла старая артельная метка. Она приподняла один мешок двумя пальцами и сразу поняла: такого веса у простой породы быть не может. Сквозь ткань, там, где разошлась нить, тускло просвечивал серо-желтый песок, тяжелый, не сыпучий на вид.
Снаружи в эту секунду низко загудел двигатель.
Леся замерла. Гул катился между деревьями, не похожий на ветер: ровный, железный, приближающийся. Наст под избой чуть заметно дрогнул. Она уложила брезент обратно, завязала петлю, опустила доску на место. Лапник в яме она успела примять, но поправлять было некогда.
Когда она вышла на крыльцо, на поляне уже стоял тяжелый бортовой грузовик. Грязно-зеленый, с разводами солярки на дверце, с номером, последние цифры которого она отметила машинально. Мотор работал на холостых, густо и уверенно. Из кабины спрыгнул невысокий плотный мужчина в собачьем тулупе и пошел к ней, раскинув руки так широко, будто встречал старую знакомую.
— Геологиня, что ли? — крикнул он с веселым смешком. — Вот куда тебя занесло, голубка. Тут медведь бы дорогу потерял. Садись, довезем до базы. Нечего одной по морозу шататься.
Голос у него был теплый, сытый, обволакивающий. Леся даже улыбнулась в ответ — неловко, благодарно, еще не понимая, что ласковая речь бывает хуже брани. За его спиной у кабины стоял худой мужчина с обветренными губами. Он не смотрел на нее прямо. За рулем сидел совсем молодой парень и вытягивал шею, чтобы разглядеть ее через стекло. На его лице уже тогда жил страх, но Леся еще не умела прочесть его правильно…
