Леся уснула не сном, а провалом. Без сновидений, без поворотов, без времени. Один раз ей показалось, что старик стоит над ней и трогает лоб. Может, так и было. Рука была сухая, легкая, почти невесомая. Потом снова темнота.
Утро оказалось серым. В маленьком окне стояло молочное небо, метель, начавшаяся ночью, ушла. В печи потрескивали дрова. Пахло корой, дегтем и печеной картошкой. Леся лежала неподвижно, боясь пошевелиться и разрушить это тепло. Левая нога была под овчиной. Пальцев она не чувствовала, но теперь это не пугало так остро: они находились внутри человеческого жилья, а не в снежной пустоте.
Старик сидел у окна на низком табурете и чинил ремень. Короткими движениями продергивал суровую нитку, прижимал шилом, снова продергивал. При дневном свете он выглядел иначе. Не как человек из дверного проема, а как старый хозяин маленькой избы: седая голова, темная шея, морщина от уха к подбородку, сильные сухие руки.
Леся смотрела на эти руки. И вдруг внутри нее что-то сдвинулось — сначала тихо, потом сразу целиком. Она не вспомнила его лицом. Она его узнала телом. Рука сама пошла к горлу, туда, где когда-то висел медный крестик. Крестика не было, но жест остался.
Большой город. Большая больница. Февраль восемьдесят седьмого. Седьмая палата у окна. Безымянный больной, записанный как Левко Семенович. Двустороннее воспаление легких. Жар за сорок. Практикантка на ночной смене, которая сидела у его койки, потому что больше некому было сидеть.
Старик почувствовал ее взгляд. Повернулся медленно, положил ремень и шило на колено. Посмотрел на нее долго.
— Я тебя помню, — сказал он.
Три слова легли между ними, как три тяжелых камня. Леся не сразу смогла ответить. Старик ответа и не ждал. Он поднялся, подошел к печи, налил кипяток в алюминиевую кружку, поставил у ее руки.
— Палата у окна, — сказал он уже не глядя. — Ты крестик оставила.
Потом снял с гвоздя фуфайку, накинул на плечи и вышел во двор. Через минуту за стеной застучал топор: тук, тук, тук. Пауза. Снова тук, тук, тук. Под этот ровный звук к Лесе вернулась память.
Тогда ей было двадцать четыре. Она училась в медицинском институте и подрабатывала практиканткой: полставки сестры, ночные через два дня на третий, деньги небольшие, зато свои. В ту зиму руки у нее каждое утро пахли карболкой. Коридор четвертого этажа был длинный, с масляной краской до пояса и белеными стенами выше. Лампа у сестринского поста мигала второй месяц, но никто не менял ее, и Леся привыкла засыпать на ходу под это мигание.
Старика привезли ночью со станции. Нашли на лавке в зале ожидания. Документов не было. Сказал только имя и отчество — Левко Семенович, и то, возможно, уже в бреду. В карточке поставили возраст приблизительно. Старшая сестра Варвара Павловна, сухая женщина с усталыми глазами, сказала, ставя карту в шкаф:
— Этот едва ли вытянет. Без бумаг, без родни. Ты, Кравченко, силы на него не расходуй сверх нужного.
Варвара Павловна не была злой. Просто за много лет смен у нее кончилось то, что у Леси еще оставалось.
Расходовать силы специально не пришлось. К старику и так никто не подходил лишний раз. Соседи по палате на третий день попросились в другую: он хрипел по ночам, и им было страшно. Их перевели. Он остался один у окна.
Леся заходила к нему каждую свою ночную. Сначала поставить капельницу, потом проверить, потом просто посидеть. Она считала пульс по маленьким часам на узком ремешке — подарок матери к поступлению. Пульс был частый, тонкий, как нитка. Запястье холодное, будто тело не успевало согревать кровь.
На пятую ночь она принесла старую газету, которую мать собиралась пустить на растопку. Села у койки и стала читать вслух, что попадалось: заметку о стройке, прогноз погоды, короткий материал о заводской бригаде. Она читала тихо, потому что громко было неловко. Старик не открывал глаз, дышал коротко, со свистом. Но на словах о потеплении до минус восемнадцати под его веками дрогнуло, как у человека, который слышит.
На седьмую ночь Леся взяла его руки в свои. Просто потому, что они были ледяные. Положила ладони себе на колени, накрыла своими и сидела так минут десять. Свои руки у нее всегда были горячие, мать смеялась: «печка ходячая». Через десять минут ладони старика стали хотя бы не совсем ледяными. Тогда он впервые открыл глаза. Не мутно, не со сна — сразу. И посмотрел в упор. Взгляд был светло-серый, внимательный, без просьбы и благодарности. Так смотрят, когда запоминают.
Леся отвела глаза первой…
