Старуха прикусила губу и на несколько секунд отвернулась. Потом продолжила: «Самое тяжёлое было не в боли. Через год или два она утихла. Рубцы только чесались по ночам, особенно в сырую погоду».
Не внешность заставляла её прятаться. Красавицей она себя не считала и прежде. Настоящей тюрьмой оказалось решение, однажды принятое в больнице: никто никогда не должен видеть.
Первый год скрывать было просто. На второй она уже не могла объяснить, зачем так долго молчала. Через десять лет казалось, что признаться поздно. Спустя двадцать страх превратился в такую же часть тела, как рубец.
«Я боялась не отвращения, а жалости. Жалость уменьшает человека, делает слабым и беспомощным. А мне всю жизнь приходилось держать дом, работать, заботиться о муже, потом справляться с одиночеством. Я не могла разрешить кому-то считать меня слабой».
После переезда Галина устроилась в заводскую контору. Одна из сотрудниц, Таисия, знала, что у неё болит спина, но не догадывалась о причине.
Во время общего пикника стояла жара, и Галина расстегнула верхнюю пуговицу кофты. Таисия случайно заметила край рубца над лопаткой. Она прижала ладонь ко рту и промолчала, однако с того дня начала разговаривать с коллегой преувеличенно мягко, как с тяжело больной.
После этого Галина целый год носила закрытые водолазки даже летом. Ей легче было терпеть жару, чем снова увидеть в чужом взгляде такую осторожную жалость.
Ксения тихо спросила о спасённой девочке.
«Ни одной царапины, — ответила Галина Фёдоровна. — Мне потом рассказали. Её мать приезжала, пока я лежала в больнице, но меня уже увезли. Мы тоже вскоре перебрались в город. Через несколько лет деревня опустела, жители разъехались, и все связи оборвались».
«Вы сами никогда их не искали?»
Старуха долго слушала, как ветка скребётся о стекло. «Нет. Даже мысли такой не было. Я полезла в дом не ради благодарности. Ребёнок кричал, а я оказалась рядом. В такой момент не выбирают — сначала бежишь, потом думаешь. А подумать я не успела».
После пожара Галина боялась газетчиков, торжественных речей и медали, которую ей могли вручить. Ей хотелось одного: чтобы её оставили в покое и перестали смотреть как на героиню или несчастную.
Она поставила стакан на тумбочку. «Теперь ты знаешь всё. Если захочешь, можешь рассказать девушкам в сестринской. Мне уже всё равно. Я устала защищать эту тайну».
«Без вашего разрешения я не сказала бы ни слова, — ответила Ксения. — Это ваша история. Только вы вправе решать, кому её доверить».
В морщинках возле глаз Галины Фёдоровны дрогнуло что-то похожее на улыбку. «Хорошая ты, Ксения. Правильная».
Вечером девушка долго сидела над остывающим чаем. Перед глазами по-прежнему стояла спина старухи — карта сорокалетнего молчания и закрытые ставни, которые сегодня впервые распахнулись перед другим человеком…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
