Назар двигался в дыму почти беззвучно. Он не видел лучше других глазами, но ему хватало слуха: тяжёлое дыхание, скрип снега под ботинком, лязг затвора, короткая паническая ругань. Он выдёргивал людей с краёв группы, как вытягивают гнилые доски из забора.
Один боевик почувствовал железную хватку на воротнике и не успел вскрикнуть — его рывком утащило в белую пелену. Удар в живот сложил его пополам, подсечка бросила лицом в снег. Другой выстрелил на шорох, но чья-то рука перехватила ствол, выкрутила оружие, и приклад его же ружья тяжело опустился ему на затылок.
— Где он? — орал кто-то. — Куда стрелять?
— Не палите, своих положите! — срывался Мазур.
Его голос тонул в кашле и стонах. Назар не убивал. Он выводил из строя — быстро, жёстко, окончательно на эту ночь. Ключица, колено, запястье, дыхание, равновесие. Это был не бой в привычном смысле, а холодная работа человека, который точно знает, сколько силы нужно, чтобы остановить, и где находится грань, за которую пока не надо переходить.
Каждый его удар был ответом на конкретную угрозу. Ружьё — убрать руки. Нож — лишить равновесия. Попытка подняться — погасить дыхание. В этом не было красивой драки, не было героического обмена ударами. Те, кто пришёл толпой жечь чужой дом, вдруг оказались поодиночке в белой слепоте, где их сила, количество и оружие перестали складываться в преимущество.
Кто-то бросил оружие и побежал к машинам. Из дыма ему навстречу выросла тень; удар коленом в лицо оборвал бег. Ещё один, потеряв направление, врезался в забор и упал, получив короткий удар под рёбра. Дым начал редеть только тогда, когда всё уже закончилось.
Мазур стоял посреди двора один. Дышал тяжело, ствол его оружия ходил ходуном. Вокруг, корчась на снегу, лежали его лучшие люди. Те, кого он считал проверенными, опасными, надёжными. Двое водителей у машин увидели это и выбрали самый разумный путь: моторы взревели, два внедорожника сорвались с места и исчезли в сторону трассы, бросив остальных.
Мазур медленно опустил оружие. Он понял, что проиграл. Не потому, что был слабым. А потому, что оказался на чужой территории против человека, для которого ночь, лес и страх противника были привычными инструментами.
— Выходи! — крикнул он в темноту, подняв руки. — Хватит. Мы уходим.
Из-за бани отделилась тень. Назар снял маскировочную накидку и подошёл. На лице не было усталости, дыхание оставалось ровным. Мазур сглотнул.
— Кто ты такой?
— Тот, кто просил передать твоему хозяину, чтобы он оставил посёлок в покое. Видимо, плохо передали.
Мазур попытался среагировать, когда Назар сделал шаг. Старый рефлекс сработал, но запоздал. Пальцы Назара сомкнулись на его горле, другой удар пришёлся под рёбра. Мазур захрипел и осел в снег.
— Слушай, — сказал Назар тихо. — Соберёшь своих, погрузишь в ту машину, что осталась, и поедешь обратно в свою нору.
Мазур сплюнул кровь.
— Ты думаешь, этим всё закончится? Кравец поднимет всех. Полицию, братву, чиновников. Тебя здесь закопают вместе с дочкой.
Назар посмотрел на него сверху вниз.
— Вы не поняли. Это не вы не дадите мне жить. Это я не дам вам дышать.
Он поднял брошенное оружие Мазура, проверил магазин и забросил ремень на плечо. Потом вытащил из кармана одного из лежащих ключи от оставшегося внедорожника.
— Передавать больше ничего не надо. Я скажу сам.
Мазур впервые по-настоящему испугался не за себя, а за Кравца. Потому что понял: этот человек не пугает. Он сокращает расстояние между обещанием и действием. Всё, что произошло у дома, было не вспышкой старческой ярости и не защитой двора. Это была только расчистка пути. Теперь Назар шёл к источнику приказов, и остановить его теми же людьми, которые уже лежали на снегу, было невозможно.
Мотор взревел. Фары прорезали двор, дым и разбросанный снег. Назар нажал на газ и выехал на лесную дорогу. Он направлялся к охотничьему хозяйству Кравца — туда, где сидела голова этой местной гидры.
До базы было около получаса по ночной трассе. Назар вёл быстро, но ровно. В голове не было ярости. Ярость ослепляет. Была задача: убрать источник угрозы, пока он не послал новых людей к Соломии, к школе, к тем, кто ещё вчера прятался за занавесками.
Назар понимал, что закон должен был прийти сюда раньше него. Должны были сработать заявления Соломии, проверки, жалобы, голоса родителей, совесть чиновников. Но каждый механизм где-то застрял, смазанный чужими деньгами и страхом. Он не собирался подменять собой суд. Он собирался сделать так, чтобы суду наконец принесли того, кто слишком долго считал себя недосягаемым…
