Он поцеловал её в неповреждённую щёку и вышел в коридор. У окна остановился, достал телефон, вынул сим-карту и переломил её пополам. Связь, звонки, отслеживание, случайные разговоры — всё лишнее. Он переходил в тот режим, в котором когда-то прожил слишком много лет.
В это время на территории закрытого охотничьего хозяйства за высоким забором царила совсем другая жизнь. Там светились окна большого бревенчатого дома, в камине трещали поленья, стены были увешаны шкурами зверей и дорогим оружием. Хозяин этого места, Гордей Кравец, сидел в кожаном кресле с бокалом крепкого напитка. Тучный, широколицый, с тяжёлым взглядом человека, который давно привык, что перед ним прогибаются.
Перед ним стояли двое избитых людей. Рыжего уже увезли к прикормленному врачу зашивать ногу. Бритый говорил с трудом, потому что лицо распухло и губы не слушались.
— Гордей Степанович… мы приехали, как велели. А там этот… отец её. Из темноты вышел. Мы даже понять не успели. Рыжего сложил сразу, мне лицо разбил. Сказал передать: если ещё один лесовоз пойдёт через посёлок, он придёт за вами.
Кравец медленно наливался багровым цветом. Потом швырнул бокал в камин. Стекло звякнуло, брызги напитка вспыхнули на углях.
— Какой ещё отец? — взревел он. — Вы трое от одного старика убежали? Я вас для чего держу?
Дверь открылась без стука. Вошёл Тарас Мазур, начальник охраны Кравца. Сухой, жилистый, с рыбьими глазами и шрамом у подбородка. В прошлом — силовик, выгнанный за жестокость, в настоящем — человек, который решал для Кравца самые грязные вопросы.
— Я проверил его, — сказал Мазур. — Назар Михайлович Яременко. Только приехал из большого города. В отставке.
Мазур положил на стол распечатанный лист, но большая часть строк была пустой или закрытой служебными отметками. Это раздражало его сильнее любой подробной биографии. Подробности можно изучить, слабые места можно использовать, привычки можно просчитать. Пустота означала, что кто-то очень давно и очень тщательно позаботился, чтобы чужие глаза не знали лишнего. А такие пустоты почти всегда опасны.
— И что? — Кравец зло повернулся к нему. — Почему мои люди скулят из-за пенсионера?
— Потому что он не простой пенсионер. По базам пусто. Доступ закрыт. Такие пустые места бывают у людей из очень серьёзных подразделений. Судя по тому, как он разобрал этих, подготовка высшая.
В комнате стало тихо. Кравец опустился в кресло, барабаня пальцами по подлокотнику.
— Что предлагаешь? Извиниться?
Мазур усмехнулся холодно.
— Он один. Каким бы профессионалом ни был, он один в чужом посёлке. У него дочь в больнице, дом у леса. Если мы это проглотим, завтра нас перестанут бояться. А страх — всё, на чём держится ваш порядок.
Кравец долго смотрел в огонь. Осторожность боролась в нём с яростью и жадностью. Победила привычка давить.
— Бери людей. Лучших. Сегодня же. Дом сжечь. Его убрать. Тихо, без следов.
— Сделаем, — кивнул Мазур.
В его глазах появился азарт. Он давно не встречал противника, который мог бы быть достоин охоты…
Кравец, оставшись у камина, налил себе новый бокал, но рука дрогнула, и жидкость плеснула на пальцы. Он злился не только на избитых людей и не только на дерзость приезжего. Его пугало, что страх впервые за много лет оказался не у тех, к кому он привык его отправлять. Он прогнал это чувство, как прогоняют назойливую собаку, и заставил себя думать о другом: утром надо будет показать всем, кто здесь хозяин. Именно поэтому Мазур должен был вернуться с победой.
Он подошёл к окну и посмотрел на тёмные ели за оградой. Когда-то этот лес казался ему бесконечным кошельком: руби, вывози, продавай, заноси кому надо, строй новый дом, покупай новую машину. Он давно перестал видеть в деревьях что-то живое. Для него лес был складом, люди — помехой, школа — неудобным строением на дороге. Мысль, что из-за одной учительницы и её отца всё это может пошатнуться, казалась оскорбительной. Поэтому он не сомневался: удар должен быть показательно жёстким…
