— Даже если все на свете скажут.
Лизу вынесли на носилках. Когда ее укладывали в машину скорой, она держала Марию за палец так крепко, что у той он побелел. Альма пыталась запрыгнуть следом, и санитар сначала замахал руками, но врач, посмотрев на девочку, сказал:
— Пусть сидит рядом, если не мешает. Только держите.
Альма сидела у ног Марии всю дорогу до больницы и не сводила глаз с Лизы.
Потом начались дни, которые Мария почти не запомнила целиком. Больничная палата с зеленоватыми стенами. Капельница. Запах антисептика. Полицейские вопросы, которые приходилось прерывать, потому что Лиза начинала трястись. Психолог, говорившая тихо и медленно. Галина с домашними котлетами, которые никто не ел. Сергей, спавший на стуле в коридоре, пока Мария сидела у кровати дочери.
Лиза рассказывала кусками. Как Виктор привез ее не в кафе, как обещал, а к Ольге. Как они ругались на кухне. Как Ольга сказала: «Чего ты с ней возишься, отвези и все». Как Лиза спряталась в ванной и включила диктофон на старом телефоне, потому что вспомнила: «если взрослые врут, надо записывать». Как Виктор нашел ее, вытащил за руку, отобрал рюкзак, но не проверил внутренний карман толстовки.
— Я боялась дышать, — сказала Лиза, глядя в потолок. — Он нес меня к машине, а телефон все писал. Я думала, он услышит.
Потом был дом Татьяны Ткачук. Потом Ольга принесла желтую толстовку и сказала:
— Это положат вместо тебя. Если будешь орать, мама правда получит тебя в коробке.
Лиза тогда обмочилась от страха, и за это Ольга ударила ее по лицу.
Мария слушала и чувствовала, как внутри нее поднимается что-то темное, тяжелое. Не истерика. Не слезы. Ненависть, от которой немели пальцы. Она хотела найти Ольгу и Виктора, ударить, кричать, требовать объяснений. Но рядом лежала Лиза, и Мария понимала: дочери сейчас нужна не месть, а рука, вода с трубочкой, тихий голос, включенный ночник, обещание, которое придется доказывать каждый день.
— А как телефон оказался в гробу? — спросил следователь, когда Лиза смогла говорить дольше пяти минут.
— В толстовке, — прошептала Лиза. — Я специально засунула глубже. Когда Ольга сняла ее с меня, я подумала, всё. Но она карманы не смотрела. Только ругалась, что я вся грязная. Потом папа сказал: «Вещи положим, чтобы правдоподобно». Я нажала кнопку перед этим. Я думала… может, мама услышит потом.
Она повернула голову к Альме, лежавшей у кровати.
— А Альма услышала раньше.
Следствие тянулось не один день и не одну неделю. Никакого мгновенного чуда не случилось. Виктор сначала отрицал все, потом говорил, что хотел «проучить» Марию, потом пытался свалить вину на Ольгу. Ольгу нашли через сутки на квартире знакомой. Она плакала, уверяла, что «не знала, насколько все серьезно», но в ее телефоне обнаружили переписку с Виктором, фотографии гроба, сообщение Татьяне: «Держи девчонку до вторника, дальше получишь деньги».
Татьяна Ткачук призналась быстрее всех. У нее были долги за павильон, и она согласилась дать ключи от дачного домика, уверяя себя, что «отец имеет право забрать ребенка». Лысоватый мужчина в серой куртке оказался ее племянником. Он должен был сторожить Лизу и не задавать вопросов.
С ритуальной службой вышло страшнее. Борис Иванович, начальник маленькой конторы, был старым знакомым Виктора. За деньги он согласился устроить «закрытое прощание» без законных документов, пользуясь тем, что Мария в шоке и ничего не проверяет. Настоящего свидетельства о смерти не было. Были поддельные справки, распечатанные на цветном принтере, печати, украденные когда-то из закрытой клиники, и уверенность Виктора, что никто не станет открывать гроб ребенка.
— Почему? — спросила Мария на одной из очных ставок, когда ей разрешили присутствовать через стекло. Она смотрела на Виктора и не узнавала даже его профиль. — Почему ты просто не оставил нас в покое?
