40 лет она уходила из дома по четвергам: правда, которую муж узнал только сейчас

Я читал эти письма. Хроники лжи длиной в жизнь. Это не было внешним врагом. Не было никаких бандитов в 85-м.

Не было «серьёзных людей». Был только Глеб. Мой сын, который в семнадцать лет, проигравшись в карты или просто захотев красивой жизни, придумал страшную сказку для матери.

И увидев, что это сработало, что мать готова отдать последнее ради его спасения, он превратил это в систему. Он создал себе дойную корову из страха собственной матери. Он жил на эти деньги, покупал свои первые иномарки, возил жену в Турцию, покупал часы и всё это время смотрел матери в глаза, брал конверты на заднем дворе, играя роль жертвы обстоятельств.

Меня затошнило. Физически. Я побежал в туалет, и меня вырвало желчью. Я умылся холодной водой.

Посмотрел на себя в зеркало. Из стекла на меня глядел старик с серым лицом и глазами, в которых плескалась тьма.

«Ну что, Глеб Тимофеевич? — ответил я своему отражению. — Ты хотел красивой жизни? Ты её получишь. Я устрою тебе такой финал, что девяностые покажутся тебе утренником в детском саду».

Я вернулся на кухню. Достал телефон. Нашёл номер дочери.

— Светка, спишь?

— Пап, три часа ночи. Что случилось? У тебя давление? — голос дочери был встревоженным, заспанным.

— Нормально всё. Слушай меня внимательно.

— Завтра собери всех. Мужа, детей. И Глебу позвони. Скажи: отец зовёт на семейный совет по поводу наследства.

— Пап, может, после девяти дней? Зачем сейчас?

— Завтра, Света. В шесть вечера. Чтобы все были. Скажи Глебу: я решил переписать квартиру и дачу. Пусть приезжает с паспортом.

— Ты... — в голосе дочери прозвучала горькая обида.

Она привыкла, что Глеб — любимчик.

— Приезжай, дочка. Всё узнаешь.

Я положил трубку. Теперь оставалось самое трудное — подготовиться. Я не спал остаток ночи. Я сидел за столом и писал.

Не завещание. Я писал сценарий последнего акта этой пьесы. Я выкладывал на столе улики. Тетрадь.

Распечатки с камер. Я переслал их себе на почту и распечатал на старом принтере Веры. Письма Глеба. Я нашёл старую фотографию.

Мы втроём. Я, Вера и маленький Глеб на море. Мы счастливые, загорелые. Глеб смеётся, сидя у меня на шее.

Я нажал зажигалку. Поднёс огонёк к углу фотографии. Глеб сгорел первым. Потом Вера.

Потом я. Пепел упал на клеёнчатую скатерть. Я смахнул его в мусорное ведёрко.

«Завтра четверг. День платежа. Что ж, сынок, завтра ты получишь свой последний конверт».

Весь день я готовился к этому вечеру как к последнему бою. Я выбрился начисто, до синевы, хотя кожа, пергаментная и сухая, протестовала против лезвия. Надел свой единственный выходной костюм, тёмно-серый, шерстяной, купленный ещё на юбилей завода десять лет назад.

Он висел на мне мешком. Я сдал за эти дни. Усох, словно из меня выпустили воздух. Но галстук я затянул туго, так, чтобы чувствовать узел кадыком.

Это помогало собраться. В квартире было тихо и стерильно. Я убрал всё лишнее. Со стола в зале исчезла кружевная скатерть, вазочка с сушками, солонки.

Осталась только голая полированная поверхность, холодная и тёмная, как лёд на озере. В центре стола я положил синюю тетрадь. Справа от неё — стопку распечатанных писем.

Слева — файл с фотографиями с камер наблюдения. И с краю, там, где должен был сесть Глеб, я положил толстый белый конверт. Пухлый, тугой. Точно такой же, какие Вера носила сорок лет.

Первой пришла Света. Звонок прозвенел ровно в без пятнадцати шесть. Она всегда приходила заранее. Привычка человека, который боится опоздать и подвести.

Привычка бюджетника, врача, живущего по расписанию. Она вошла, отряхивая снег с дешёвого пуховика. Усталая, с серыми кругами под глазами.

— Пап! Ты чего такой парадный? — она удивлённо посмотрела на мой костюм. — И дверь открыта.

— Проходи, дочка, раздевайся. Чайник горячий.

Света прошла в зал, увидела голый стол и документы. Напряглась.

— Пап, если вы с Глебом будете делить квартиру, ты не переживай, я не претендую. — Она села на краешек стула, нервно теребя замок сумки. — Я понимаю, Глебу нужнее. У него бизнес, долги, статус. А мы с Толиком как-нибудь сами. Ипотеку ещё пять лет платить, но справимся.

Я смотрел на неё, и сердце сжималось. Вот она, моя дочь. Честная, битая жизнью, привыкшая быть на вторых ролях. «Глебу нужнее».

Эту фразу в нашем доме повторяли как молитву. «Глебу нужнее новый велосипед». А Светка походит в старых сапогах. «Глебу нужно оплатить институт».

А Светка поступит сама, она умная. «Глебу нужно помочь с квартирой». А Светка... Светка сильная, вытянет.

— Ничего ты не понимаешь, Светлана, — тихо сказал я. — Сегодня никто ничего делить не будет. Сегодня мы будем подводить итоги.

В 18:05 в прихожей раздался грохот, топот и громкий голос. Явился Глеб. Он влетел в квартиру, как хозяин жизни. Раскрасневшийся с мороза, пахнущий дорогим табаком и кожаным салоном автомобиля.

На плечах кашемировое пальто, на ногах итальянские ботинки, которые стоили, наверное, как три зарплаты Светы.