Я кивнула.
– Моя два года назад. До сих пор ей звонить собираюсь. Берёшь телефон – и вспоминаешь.
– Да.
– Ты поплачь. Надо поплакать. Ты же себе не разрешаешь.
– Я потом.
Она посмотрела на меня, покачала головой и ушла. А я осталась сидеть с остывшим чаем и думала о том, что мне сорок четыре года, и у меня нет мужа, нет детей, и теперь нет бабушки. Есть квартира в ипотеке, за которую ещё четыре года платить банку. Есть работа. И есть чемодан в прихожей, который я не могу заставить себя открыть.
Во вторник позвонила Тамара. Ей нужны были ключи от дачи.
– Бабушка говорила, что ключи где-то в серванте, – сказала она. – Ты не видела?
– Дача же Зинаидина.
– Да, но мы хотим съездить вместе, посмотреть, что там. Может, забор поправить к лету. Может, продадим.
– Бабушка завещала дачу Зинаиде. Зинаида пусть и решает.
Тамара хмыкнула.
– Мы вместе решаем. Мы же семья.
Я не стала говорить, что бабушка зимой ни разу про дачу не вспоминала. Что она вообще про дачу последние годы не говорила. Говорила про сирень, которая росла у забора. Про запах земли после дождя. Про то, как дед сажал яблони и приговаривал: «Ракитины – люди земляные, нам без корней нельзя». Но не про забор и не про продажу.
– Ключей у меня нет, – сказала я.
– Ладно, поищем сами. Слушай, ты чемодан-то открыла?
