Я возвращалась со службы, вешала куртку, снимала ботинки и обходила его стороной. Он занял место у стены, между обувной полкой и зеркалом, и каждый вечер я на него смотрела. И каждый вечер проходила мимо.
Не потому что не хотела открыть. Я уже понимала, что внутри – бабушкино, настоящее, её. И не могла.
Бабушка умерла двадцать шестого февраля. Просто не проснулась. Соседка Римма Павловна позвонила мне в семь утра, и я сначала не поняла. Потом поняла. И стояла на кухне с телефоном в руке, и чайник кипел, и я не могла его выключить, потому что руки не слушались.
Бабушка была единственным человеком, который звонил мне каждый вечер. Не потому что беспокоился за здоровье или хотел чтото попросить. А потому что ей было интересно, как у меня дела. Правда интересно. Она спрашивала, что я ела на обед, и если я говорила «пельмени», она говорила: «Опять? Надя, ты же экономист, а не студентка». И в этом было столько тепла, что я иногда специально врала про пельмени, чтобы услышать её возмущение.
Она спрашивала, как на работе. Я рассказывала про бюджетные сметы, и она слушала так внимательно, будто это самое захватывающее на свете. Иногда переспрашивала: «А что такое дефицит финансирования?» И я объясняла. И пока объясняла, сама начинала верить, что моя работа – не просто бумаги, а что-то настоящее.
А потом её не стало. И вечера стали такими тихими, что я включала телевизор, только чтобы в квартире был хоть чей-то голос.
Чемодан стоял в прихожей, и я к нему не притрагивалась.
В управлении заметили. Валентина Сергеевна, наш главный бухгалтер, женщина моего возраста с вечной папкой под мышкой, подсела ко мне в столовой.
– Ты бледная, – сказала она. – Бабушка?
