Елена встала на ватных ногах и, не оборачиваясь, вышла из каптерки. Она брела по тёмному тюремному блоку, как во сне. Выбор без выбора.
С одной стороны, медленная и мучительная смерть в статусе бесправного животного, с другой – предательство самой себя, своей прошлой жизни, своих принципов, ради призрачной возможности выжить. Она дошла до своего места у туалетного ведра и опустилась на пол и посмотрела на своё отражение в мутной луже на кафеле. Оттуда на неё смотрело измождённое грязное существо с глазами, полными ужаса.
Она больше не была следователем, но и стать тюремной ищейкой её душа отчаянно сопротивлялась. Эта ночь должна была решить, кем она станет, и любой выбор вёл её только глубже в ад. Бессонная ночь не принесла ответов, она принесла лишь холодную звенящую пустоту внутри и решение, принятое не разумом, а инстинктом выживания, тем самым глубинным животным желанием жить, которое сильнее любых принципов.
Когда в шесть утра вспыхнул свет, Елена уже не лежала на полу. Она сидела, прислонившись спиной к холодной стене, и её взгляд был спокоен. Это было спокойствие человека, стоящего на краю пропасти и решившего сделать шаг вперёд, потому что стоять на месте – значит всё равно упасть, но чуть позже.
Она выбрала не жизнь, она выбрала отсрочку смерти. Она станет ищейкой для Паучихи. Она будет использовать свои навыки не для правосудия, а для выживания.
И если для этого придётся утонуть в грязи по самую макушку… Что ж, она уже была в ней по горло. Во время утреннего завтрака, сидя на своём обычном месте у порога, она впервые за всё время подняла глаза и встретилась взглядом с Паучихой, сидевшей в дальнем углу. Это был лишь миг.
Елена чуть заметно, почти неразличимо для постороннего глаза кивнула. Один раз. Взгляд Паучихи не изменился, она так же лениво пила свой чай, но Елена знала – сигнал принят, сделка заключена.
С этого момента её жизнь изменилась. Внешне всё осталось по-прежнему. Та же грязная работа, та же щербатая миска, те же презрительные взгляды, но внутри неё что-то щёлкнуло.
Тупая боль унижения сменилась ледяной концентрированной яростью и азартом охотника. Она снова была на работе. Только теперь объектом её расследования была не коррупционная схема, а крыса в тюремном блоке.
Её кабинетом стал ассенизаторский блок. Вонючая выгребная яма – её наблюдательный пункт. Она больше не черпала нечистоты бездумно.
Теперь она наблюдала. Её первыми и главными подозреваемыми стали две её напарницы по несчастью. Молчунья – пожилая женщина, отбывающая срок за убийство мужа-тирана.
И Анька – совсем молодая девчонка лет девятнадцать, попавшая сюда за наркотики. Они обе были идеальными кандидатками на роль стукачки. Запуганные, сломленные, готовые на всё ради малейшего облегчения своей участи.
Молчунья работала молча, как робот, её лицо было непроницаемой маской. Она почти не ела, отдавая большую часть своей скудной пайки Аньке. Материнский инстинкт, который она не смогла реализовать на воле, нашёл свой странный извращённый выход здесь.
А вот Анька была другой. Она плакала по ночам тихо, навзрыд, когда думала, что никто не слышит. Она постоянно оглядывалась, вздрагивала от каждого резкого звука.
Типичное поведение жертвы. Но было в ней что-то ещё, что-то, что не укладывалось в общую картину. Елена заметила это на третий день своего расследования.
После работы, перед тем как идти в блок, они мылись в импровизированном душе с ледяной водой. Анька, раздеваясь, старательно прятала что-то в складках своей робы. Но сегодня она была неосторожна.
На секунду из кармана её грязной куртки выглянул уголок почти нового белого душистого мыла. Не казённого хозяйственного, а нормального человеческого мыла. В условиях тюрьмы, особенно для отверженной, это было всё равно что слиток золота.
Такое мыло можно было получить только одним путём. От администрации. За услуги.
Елена сделала вид, что ничего не заметила. Но внутри всё похолодело. Вот она, первая ниточка.
Маленькая, тонкая, но настоящая. Крыса начала оставлять следы. Анька, эта запуганная девочка с глазами лани, была не так проста, как казалось.
Весь вечер Елена не сводила с неё глаз. Она наблюдала, как Анька ест, как пьёт, как смотрит на надзирателей во время вечерней поверки. И она увидела.
В её взгляде, обращённом на дежурную по корпусу, не было того животного страха, который был у остальных отверженных. В нём было что-то другое. Просьба.
Ожидание. Заискивание. Это был взгляд собаки, ждущей похвалы от хозяина.
После отбоя, когда все уже улеглись, Елена не спала. Она лежала на своём месте у туалетного ведра, но все её чувства были напряжены до предела. И она дождалась.
Примерно через час после отбоя, когда блок погрузился в сон, она услышала тихий шорох. Фигура Аньки отделилась от своей койки и бесшумно, как тень, скользнула по проходу к выходу. Не к туалету, а именно к выходу из блока, дверь которого всегда запиралась снаружи.
Елена услышала едва различимый щелчок замка. Аньку кто-то выпустил. Она пошла на ночную встречу со своим куратором.
Охота началась. Елена уже хотела подняться и попытаться подслушать, но внезапно почувствовала на себе чей-то взгляд. Тяжёлый, давящий, она медленно повернула голову.
В нескольких метрах от неё, прислонившись к стене и сложив руки на груди, стояла Скальпель. Она не спала. Она смотрела прямо на Елену.
В её глазах не было обычной ненависти, в них было холодное изучающее любопытство. И Елена с ужасом поняла, что её собственная охота тоже не осталась незамеченной. Она была не только охотником, но и дичью.
Секунды растянулись в липкую, холодную вечность. Елена не двигалась, превратившись в изваяние из плоти и страха. Взгляд Скальпеля был похож на луч рентгена, он, казалось, просвечивал её насквозь, читая все мысли, все сомнения, всю её тщательно скрываемую двойную игру…
