Это был приказ, который нельзя было не выполнить. Весь остаток дня она работала в тумане. Слова надзирательницы эхом отдавались в голове.
Унижение, грязь, издевательство. Всё это отошло на второй план. Впереди маячило нечто новое, неизвестное и от того ещё более страшное.
Скальпель и её ритуал были лишь грубым инструментом, слепым исполнением воли. Настоящий ужас исходил оттуда, из тени, из тихого угла тюремного блока, где сидела женщина с мёртвыми глазами и плела свою невидимую паутину, в которую, как оказалось, Елена только-только начала попадать. Вечерняя поверка, ужин в одиночестве на полу, отбой.
Всё прошло как в бреду. Когда в блоке погас свет и установилась относительная тишина, нарушаемая лишь храпом и стонами, Елена поднялась. Её ноги были ватными, но она заставила себя идти.
К каптерке Паучихи. Навстречу своей судьбе. Ночной тюремный блок был похож на склеп.
Тесный, душный, наполненный спёртым воздухом и тихим, многоголосым бормотанием спящих тел. Елена шла по узкому проходу между двухъярусными койками, стараясь не смотреть на лица, которые днём были искажены ненавистью, а теперь, во сне, выглядели почти беззащитными. Каждый скрип половицы отдавался в её голове набатом.
Она чувствовала себя мышью, добровольно идущей в пасть кошки. Каптерка Паучихи находилась в самом конце коридора за массивной железной дверью, которую обычно запирали на ночь. Но сегодня замок был открыт.
Лёгкий толчок, и дверь бесшумно подалась внутрь. Внутри было, на удивление, чисто и по тюремным меркам почти уютно. Маленькое помещение, заставленное стеллажами с казённым бельём, было личным кабинетом смотрящей, на столе, покрытом чистой клеёнкой.
Стояла не кружка, а настоящий фаянсовый чайник и две чашки. В воздухе витал тонкий аромат дорогого, не тюремного чая. Сама Паучиха сидела на табурете спиной к двери и медленно, методично затачивала маленький нож-брусок.
Звук скрежета металла о камень был единственным звуком в комнате, и он действовал на нервы сильнее любого крика. Она не обернулась, когда Елена вошла. «Закрой дверь», — произнесла она ровным, безэмоциональным голосом.
«Нечего сквозняку гулять». Елена подчинилась. Руки дрожали.
Паучиха отложила нож, повернулась и указала на второй табурет. «Садись. Чаю хочешь?» Вопрос был риторическим.
Предложить отверженной пить из одной посуды было грубейшим нарушением понятий. Это была проверка. Игра.
«Нет, спасибо», — выдавила Елена. «Правильно», — Паучиха усмехнулась одними уголками губ. «Брезгуешь.
Или боишься. И то, и другое похвально. Значит, не совсем ещё в овощ превратилась».
Она налила себе чая, отпила, глядя на Елену поверх чашки своими немигающими глазами. Молчание длилось, казалось, вечность. Паучиха изучала её, как энтомолог изучает редкое насекомое, решая приколоть его булавкой к коллекции или пустить на опыты.
«Значит, следовательница», — наконец, сказала она. «Особо важные дела. Громкие посадки.
Говорят, нюх у тебя был собачий. Любую крысу из норы вытаскивала. Это правда?» Елена молчала, не зная, что ответить.
Любой ответ мог быть использован против неё. «Молчишь». «Тоже правильно», — кивнула Паучиха.
«Здесь болтунов не любят. Слушай сюда, Соколова, я не буду ходить вокруг да около. У меня в хозяйстве завелась крыса.
Кто-то стучит операм. Две недели назад накрыли канал поставки, сегодня шмон устроили непланово и нашли то, что не должны были. Кто-то сливает информацию регулярно.
Она сделала ещё глоток. Её спокойствие было страшнее любой ярости. Мои девки, они простые.
Могут глотку перерезать, могут кислотой плеснуть. А вот так по-тихому вычислить стукачку ума не хватает. Это работа для специалиста.
Работа для тебя». У Елены перехватило дыхание. Она смотрела на Паучиху, не веря своим ушам.
«Вы хотите, чтобы я…» «Я хочу, чтобы ты…» — использовала свой полицейский нюх и нашла мне эту тварь. Отрезала Паучиха. «Ты здесь никто.
Пустое место. Тебя можно унижать, бить, насиловать. И никто слова не скажет.
Но у тебя есть то, чего нет у других. Твои мозги. Твой опыт.
Ты будешь моими глазами и ушами там, куда моим девкам путь заказан, среди отверженных, среди тех, кто работает на промке. Будешь слушать, смотреть, анализировать. И принесёшь мне имя.
Это была дьявольская сделка. Ей, бывшему следователю, предлагали стать ищейкой для воровки в законе. Использовать свои профессиональные навыки, которыми она когда-то гордилась, для укрепления власти криминала.
Это было предательством всего, во что она верила. «А если я откажусь?» — тихо спросила Елена. Паучиха поставила чашку.
Её глаза стали похожи на два осколка льда. «Тогда, Соколова, ты узнаешь, что вчерашний день в умывальнике был просто детской шалостью. Ты будешь мечтать о той работе, на которой ты сейчас.
Я сделаю так, что каждый твой вдох будет пыткой, и закончится всё очень быстро и очень грязно. Поверь, несчастные случаи на производстве здесь не редкость. Тебя просто потеряют в одной из выгребных ям, и никто даже искать не станет».
Она дала Елене несколько секунд, чтобы осознать сказанное. А если согласишься и справишься… Её голос снова стал ровным. «Тебя переведут с ассенизаторского блока в прачечную.
Будешь спать на чистой койке, есть за отдельным столом, не на полу. Тебя не тронут. Ты останешься отверженной, но жить будешь почти как человек.
Подумай. У тебя есть время до завтрашнего утра. Иди»…
