Первый кадр был неловким, возможно, неудачным. Тогда он этого еще не знал. Но после него захотелось сделать второй. Потом третий. В следующие дни он начал выезжать с камерой чаще. Сначала только на крыльцо и к калитке, потом чуть дальше по улице. Поселок, который казался ему пустым и безнадежным, через объектив открывался иначе. Не веселее, нет. Но глубже. В каждой покосившейся ставне, в каждой заросшей тропинке, в каждом лице было что-то, что раньше проходило мимо него, потому что боль занимала всё пространство внутри.
Он снимал старика с мальчишкой у колодца. Они стояли в туманном свете, и мальчик держался за край ведра обеими руками, а пожилой мужчина наклонился к нему, как будто объяснял что-то важное и простое. Артем не слышал слов, но видел их близость, спокойную и непридуманную. Он снимал кошку на перекошенном заборе, когда утренний луч лег на ее спину, а вокруг еще держалась холодная тень. Снимал заброшенный дом с приоткрытой ставней, за которой темнела пустая комната. В этом темном проеме ему чудилось нечто живое: не страх, а память о тех, кто когда-то открывал здесь окна по утрам.
Он ездил по проселкам, насколько позволяли силы и коляска. Дороги были неровные, после дождя колеса вязли в сырой земле. Иногда приходилось останавливаться, упираться ладонями в ободья, раскачивать коляску, злиться на собственную слабость и снова пробовать. Несколько раз он пачкал руки в глине, подтягивая колесо из колеи. Возвращался домой усталый до дрожи в плечах, с грязными рукавами и пересохшим горлом. Но вместе с этой усталостью приходило новое чувство. Не счастье — до счастья было далеко. Скорее тихое подтверждение: он еще способен выходить за пределы комнаты, способен выбирать направление, способен заметить что-то, кроме собственной потери.
Петро Антонович помог проявить первую пленку. Он делал это спокойно, сосредоточенно, будто занимался делом, которое не терпит суеты. Артем наблюдал, не зная, чего ждать. Снимки легли на кухонный стол один за другим. Черно-белые, чуть зернистые, с мягкими переходами света. Он смотрел на них с неловким удивлением: это видел он. Его руки держали камеру, его взгляд выбирал момент, его палец нажимал кнопку. Мир на этих фотографиях был не красивым в привычном смысле. Он был честным.
Петро Антонович долго молчал. Надел очки, снял, протер краем рубашки, снова надел. Передвигал фотографии по столу, возвращался к одной, потом к другой. Артем ждал короткой похвалы или осторожного замечания, но сосед всё не говорил. Это молчание вдруг стало напряженным.
— Ну? — не выдержал Артем.
Петро Антонович поднял глаза…
