Голос у него был низкий, спокойный, взрослый. Я до сих пор иногда ловила себя на странном удивлении: этот голос принадлежит тому самому мальчику, которого я когда-то баюкала по ночам, считая минуты до утра.
— Мне звонил Роман Гнатюк, — сказала я. — Твой отец.
Тишина была короткой. Назар не умел растягивать паузы из растерянности. Он быстро собирался внутри, будто закрывал лишние окна в голове.
— И чего он хотел?
— Увидеть тебя. Сказал, что имеет право.
В трубке прозвучал тихий выдох. Не смех, но что-то близкое к нему.
— Понятно. Дай мне его номер.
— Назар…
— Мам, все нормально. Я сам с ним поговорю. Он просто не понимает, с кем решил иметь дело.
Он оказался прав. Роман действительно не понимал.
Но чтобы объяснить, почему его звонок не был для меня просто неприятным эпизодом из прошлого, нужно вернуться туда, где все началось. К той Оксане, которой было двадцать с небольшим, которая верила людям без особой осторожности и еще не знала, что иногда самый точный удар наносит не враг, а человек, которому однажды доверила всю свою жизнь.
С Романом мы познакомились на третьем курсе. Он учился на экономическом, я — на юридическом. В университетском буфете тогда оставался один пирожок с капустой, и я успела взять его перед самым его носом. Он обернулся, увидел мою добычу и рассмеялся так легко, будто мы уже были знакомы. Сказал что-то смешное, я ответила, потом мы еще несколько раз случайно пересеклись в коридорах, а через месяц уже ждали друг друга после пар.
Тогда все казалось простым и правильным. Через год мы снимали маленькую квартиру с неровным полом и старым шкафом, который приходилось закрывать плечом. Через два года расписались в старом отделе регистрации, без пышного праздника и длинной толпы родственников. Мои родители накрыли стол дома. Его родители не приехали — сослались на дела, расстояние, неудобное время. Я тогда не обиделась. Молодость вообще щедра на оправдания чужой холодности.
Я любила Романа не громко, не театрально, а так, как умеют любить люди, выросшие в спокойных семьях. У нас дома слово «семья» никогда не произносилось торжественно, но было во всем: в маминой привычке оставлять папе ужин, если он задерживался, в папином молчаливом умении чинить все, что ломалось, в том, что никто не уходил из комнаты во время трудного разговора, пока не находилось хотя бы какое-то решение.
Мне казалось, Роман тоже такой. Надежный. Легкий, веселый, умеющий рассмешить, когда у меня не получалась курсовая или когда я приходила с практики уставшая и злая. Он слушал меня — или очень убедительно делал вид, что слушает. Он умел обнять так, что тревога становилась меньше. Потом я часто думала: может быть, именно это и было самым болезненным. Не его уход сам по себе, а то, что до него он так долго казался человеком, который не уйдет.
Беременность была не случайностью. Мы говорили о детях не раз. Представляли, каким будет наш ребенок, спорили, на кого он должен быть похож, смеялись над именами, которые по очереди казались нам то красивыми, то нелепыми. Когда тест показал две полоски, я стояла в ванной и смеялась сквозь слезы. Роман поднял меня на руки, закружил, я испугалась, стукнула его по плечу и сказала, что он с ума сошел.
Первые месяцы он был рядом. Ездил со мной к врачу, терпел мои внезапные приступы тошноты, покупал сухари и кислые яблоки, слушал, как специалист объясняет про срок, анализы и режим. На первом снимке, где для постороннего глаза почти ничего нельзя было понять, он долго смотрел на светлое пятнышко и говорил:
— Вот он. Наш маленький.
Я тогда поверила каждому слову.
Потом в нем началось какое-то медленное отдаление. Не было одного резкого дня, после которого все стало бы очевидно. Сначала он задержался на работе. Потом еще раз. Потом стал приходить поздно почти каждый вечер. Объяснения звучали разумно: проект, переговоры, новые клиенты, деньги нужны, скоро ребенок, нужно думать о будущем. Я понимала. Или очень хотела понимать.
Я тогда работала младшим юристом в небольшой фирме, зарабатывала немного, уставала быстро, живот рос, и мир постепенно сужался до маршрута работа — дом — врач — сон. Мне хотелось верить, что Роман правда старается ради нас. Я грела ужин, который он потом ел холодным или не ел вовсе, ложилась одна и убеждала себя, что это временно.
На шестом месяце я нашла в кармане его куртки чек из дорогого ресторана. Ужин на двоих. Два бокала вина, десерт, блюда, которые мы с ним никогда не заказывали, потому что «слишком дорого и бессмысленно». Я сидела на краю кровати, держала этот тонкий листок и чувствовала, как внутри поднимается не ревность даже, а холодное, липкое предчувствие.
Вечером я спросила.
Роман даже не сбился.
— Встреча по работе, — сказал он. — Клиенты. Пришлось сидеть до позднего.
Он говорил так уверенно, что я почти захотела извиниться. Смотрела на него, на знакомый изгиб губ, на движение руки, которым он расстегивал часы, и видела будто того же человека. Но между нами уже лежало что-то тонкое и скользкое, как первый лед на осенней луже: еще прозрачный, почти незаметный, но уже опасный.
Я сказала себе, что беременность делает меня подозрительной. Что женщины в таком положении многое придумывают. Что нельзя разрушать доверие из-за чека и плохого настроения.
Как удобно иногда считать собственную интуицию слабостью.
На восьмом месяце я пришла домой раньше обычного. Утром мне стало плохо: давление упало, в глазах темнело, живот тянул вниз тяжелой болью. На работе меня отпустили без долгих разговоров. Я медленно поднялась по лестнице, открыла дверь и услышала голос Романа в прихожей. Он говорил по телефону тихо, почти шепотом.
Увидев меня, он замолчал. Я ждала испуга, неловкости, попытки спрятать телефон. Но на его лице было другое. Решимость. Такая спокойная и неприятная, будто он давно готовил этот разговор и теперь понял, что удобный момент пришел сам.
— Ты рано, — сказал он.
— Мне стало плохо. Что происходит?
Он убрал телефон в карман и посмотрел на меня так, как смотрят не на жену, а на задачу, которую наконец-то решили закрыть.
— Нам нужно поговорить.
Я сняла пальто. Живот был огромный, тяжелый, ребенок внутри толкнулся резко, как будто тоже почувствовал перемену в воздухе. Я прошла на кухню, села на стул, положила руки на живот и подняла на Романа глаза.
— Говори.
Он остался стоять в дверном проеме. Руки держал в карманах домашних брюк, плечи были напряжены. Говорил он ровно, почти без эмоций, но именно это и было страшнее всего.
— Я не могу так дальше, Оксана. Я думал, что справлюсь, но не справляюсь. Я не готов к ребенку. Не готов к такой жизни. Меня все это душит.
Я молчала. За окном шел мокрый снег. В кухне пахло кофе — он, видимо, сварил его перед моим приходом, — и хозяйственным мылом. На стене тикали дешевые круглые часы с красной секундной стрелкой. Мы купили их в первый месяц совместной жизни, когда любая мелочь казалась частью будущего.
— Ты и этот ребенок, — продолжил он после паузы, — рушите мне жизнь. Я подал на развод. Тебе нужно съехать.
Слова не ударили сразу. Они будто зависли в воздухе, чужие, невозможные. Я смотрела на него и не понимала, как лицо человека может оставаться таким знакомым, если сам человек только что стал чужим окончательно.
— Ты уже подал? — спросила я.
— Да.
— Пока я была на работе?
