— Ты рад? — спросила она почти шепотом.
Богдан взял ее руки в свои.
— Рад? Олеся, я не знаю, как это слово вообще может вместить то, что я чувствую. У меня будет ребенок от женщины, которую я любил всю жизнь. У меня есть две дочери, которых я получил не так, как мечтал, но все равно получил. У нас будет дом. И если ты думаешь, что я вижу перед собой усталую женщину почти сорока лет, то ты ошибаешься.
— А кого ты видишь?
— Самую красивую женщину в моей жизни. Ту, которую я однажды потерял по собственной глупости и которую теперь не отпущу. Самую молодую, самую желанную, самую мою.
Олеся закрыла глаза, и по щеке у нее скатилась слеза. Марьяна тихо всхлипнула, а молодая Олеся шумно потянулась за салфеткой.
— Так, я сейчас тоже расплачусь, а у меня макияж после праздника еще приличный, — пробормотала она.
Марьяна пересела ближе к матери и обняла ее с другой стороны.
— Мам, мы справимся. Ты же сама всегда говорила: когда семья рядом, страшное становится просто сложным.
— Я такое говорила?
— Возможно, не дословно. Но смысл был примерно такой.
Молодая Олеся сползла с подлокотника и устроилась рядом.
— А я сразу предупреждаю: если будет девочка, не называйте ее Олесей. Двух уже достаточно для полного хаоса.
Богдан рассмеялся, Олеся Ярославовна тоже, сквозь слезы. Смех получился неровным, но настоящим. В нем было облегчение, принятие и то самое семейное тепло, которое не возникает по расписанию, а складывается из ошибок, прощений, признаний и готовности остаться рядом.
За окнами темнело, в столовой остывал чай, а они все еще сидели рядом, будто боялись разомкнуть этот круг. Впереди ждали хлопоты, разговоры, новый дом и новая жизнь, но впервые никому не хотелось отступать: их уже держали руки, которые не собирались отпускать…
