— До шестнадцати, — сказала она. — Восемь лет итого. Первые два года после тебя были тяжелыми. Потом привыкла — в том смысле, в котором вообще привыкают к таким местам. Появились другие дети, но таких, как ты, больше не было.
— Что значит «таких»?
Лера посмотрела на него прямо.
— Ты не учил меня быть удобной, — сказала она. — Большинство там учили именно этому: не выделяться, не требовать, не ждать. Ты никогда так не говорил. Ты говорил: читай, думай, держись прямо.
Артем опустил взгляд на секунду. Потом поднял.
— Мне было двенадцать.
— Я знаю, — сказала она. — Главное ты уже понимал.
Он не ответил. Но она видела, что это дошло до него не как красивые слова, а по-настоящему.
— После детского дома, — начал он, — первые несколько лет я пытался найти информацию о других детях оттуда. Запрашивал в архиве. Мне сказали, что данные закрыты, пока людям не исполнится восемнадцать. Потом я запрашивал снова, уже позже. Я не нашел тебя, не знал фамилию.
— Я тоже искала, — сказала Лера. — Два года назад запрашивала архив учреждения. Получила общие сведения. Нашла эту фотографию.
Он посмотрел на телефон на столе.
— Можно? — спросил он.
Она кивнула. Он взял телефон, снова открыл снимок. Смотрел долго, но теперь иначе. Тихо. Как смотрят на что-то, что нашлось после долгого поиска.
— Я там такой серьезный, — сказал он.
— Ты всегда был серьезным.
— А ты такая маленькая.
— Мне было 10 лет.
Он улыбнулся, по-настоящему, без той усталости, которая жила в его улыбке последние недели. Лера увидела в этой улыбке что-то далекое и одновременно совсем близкое. Мальчишеское. Просто глубоко спрятанное.
— Ты рисовала тогда постоянно, — сказал он. — Я помню. У тебя был огрызок карандаша, и ты везде рисовала — на полях тетрадей, на бумаге от конфет. Я однажды нашел рисунок на подоконнике: дерево с очень подробными листьями. Ты его нарисовала?
— Не помню, — призналась Лера. — Возможно. Я рисовала много.
— Ты сейчас рисуешь?
— Нет. Не было времени, потом не было привычки.
— Жаль, наверное.
— Жаль, — согласилась она.
Они снова помолчали. За окном стемнело незаметно, пока они говорили, свет сместился, и теперь в доме горела только лампа над столом, теплая и негромкая.
— Лера, — сказал он. Впервые это имя в его устах прозвучало не как обращение к малознакомой женщине, а иначе. Она не могла представить, откуда это пришло. — Ты злилась на меня? За то, что я ушел без прощания?
Она подумала честно.
— В детстве — да, — сказала она. — Долго. Потом поняла, что ты не выбирал. Что тебя просто увезли, и ты не мог ничего сделать. Тогда злость ушла. Осталось что-то другое.
— Что?
— Вопрос, — сказала она. — Один.
Он смотрел на нее. Что-то в нем сдвинулось, так сдвигаются вещи, которые долго стояли не на своих местах. Он встал. Подошел к ней. Она не отодвинулась. И он обнял ее. Просто. Без слов, без объяснений. Крепко и долго — так, как обнимают человека, которого потеряли давно и не рассчитывали найти. Лера не сразу, но обняла его в ответ. И почувствовала, как уходит что-то, что она носила 18 лет — не тяжело, но постоянно. Как уходит то, чему наконец нашлось место.
Они простояли так долго. Часы на стене тихо отсчитывали время. За окном шумела улица. В доме было тепло. Когда он отпустил ее, то не отошел далеко. Стоял рядом и смотрел на нее, уже по-другому. Как на человека, которого знаешь. По-настоящему знаешь.
— Останься еще, — сказал он. — Мы еще не все рассказали друг другу.
— Я знаю, — сказала она. — Я остаюсь.
Они говорили до полуночи. Артем заварил чай — не кофе, на этот раз именно чай, крепкий, в больших кружках. И они пересели из-за стола на диван в гостиной. Не специально, просто так получилось. Он принес кружки, она уже сидела там, он сел рядом, и расстояние между ними стало ближе. Естественнее.
— Расскажи мне про приемную семью, — сказала Лера. — Ты говорил, что они были хорошими людьми. Но «хорошими» — это большое слово, которое мало что объясняет.
Артем подумал, держа кружку двумя руками.
— Галина Николаевна и Виктор Степанович, — сказал он. — Им было тогда лет 45. Своих детей не было или не получилось, я не спрашивал. Частный дом, хозяйство, огород. Виктор Степанович работал на заводе инженером, Галина Николаевна была учительницей математики.
— Звучит нормально, — сказала Лера осторожно.
— Нормально, — согласился он. — В этом и было дело. Они были нормальными. Кормили хорошо, одевали, помогали с уроками. Никогда не кричали, не обижали. Но я все время чувствовал, что я для них проект. Что они взяли меня, потому что это было их решением, их желанием стать родителями, а не потому, что именно я им нужен был. Понимаешь разницу?
