— Понимаю, — сказала Лера тихо.
— Они старались. Правда. Водили меня в кружки, я ходил на шахматы, на черчение. Покупали книги. На день рождения дарили подарки, которые я просил. Все правильно делали. — Он помолчал. — Но я никогда не называл их мамой и папой. Они не настаивали. Может, понимали, что не выйдет. Может, сами боялись, что я откажусь.
— Ты жил там до 18?
— До 19. Потом Виктор Степанович умер, инфаркт, внезапно. Галина Николаевна очень тяжело перенесла. Я понял, что мешаю ей — не специально, просто присутствием своим. Она горевала, ей нужно было побыть одной. Я собрал вещи и переехал в столицу.
— Ты с ней поддерживаешь отношения?
— Звоню раз в месяц, — сказал он. — На праздники езжу. Она постарела сильно. Мы с ней разговариваем нормально, тепло даже. Просто между нами нет того, что бывает между родными. Это не вина и не обида. Просто факт.
Лера кивнула. Она понимала это — про «просто факт». Про вещи, которые принял и больше не несешь как рану, а несешь просто как часть себя.
— А у тебя не было желания найти мать? — спросил он.
— Было, — сказала она. — В 17 лет я пыталась. Мне дали адрес через социальную службу. Я написала письмо. Ответа не было.
— Совсем?
— Совсем. Потом через год узнала, что она умерла. Раньше, чем пришло мое письмо. Цирроз печени.
Артем смотрел на нее. Не с жалостью. Она не любила этого выражения у людей, когда рассказывала эту часть. Он смотрел с пониманием. Это другое.
— Ты горевала?
— По человеку, которого почти не знала? — сказала Лера. — Не знаю, как это назвать. Скорее, закрылась дверь. А теперь уже нет. — Она сделала глоток чая. Теплый, немного терпкий. — В детском доме я долго рисовала ее, — сказала она. — Придумывала, как она выглядит. У меня не было фотографий, только смутный образ, что она была высокой и что у нее были светлые волосы. Я рисовала ее каждый раз немного разной. Как будто искала.
— Нашла когда-нибудь?
— Нет, — сказала Лера. — Но перестала искать. Это тоже своего рода ответ.
Артем медленно кивнул. Повернулся к ней немного больше.
— Ты сказала, что рисовала везде. Ты была очень талантливой. Я помню: все остальные рисунки в детдоме были кривыми домиками, а у тебя было что-то настоящее.
— Тебе было 12 лет, ты не мог так оценивать, — усмехнулась она.
— Мог, — сказал он серьезно. — Я рано умел видеть разницу между тем, что делают потому что надо, и тем, что делают потому что иначе не могут.
Лера посмотрела на него.
— И к какой категории я относилась?
— Ко второй, — сказал он просто. — Безусловно.
Они помолчали. За окном было тихо, поздний вечер выключил уличный шум, только изредка проезжала машина.
— Артем, — сказала она. — Когда ты строил первый свой объект, тот склад… ты действительно не боялся?
Он задумался, по-настоящему.
— Боялся, — сказал он. — Но страх был не парализующим. Знаешь, какой бывает страх, от которого ты просто стоишь и не двигаешься? У меня он был другим. Скорее, как давление за грудиной, которое есть, но ты идешь. Просто идешь с этим давлением.
— Это, наверное, детдом, — сказала Лера. — Там учишься идти с давлением. По-другому не выходит.
Артем посмотрел на нее с чем-то, что можно было назвать признанием — не словами, а взглядом.
— Да, — сказал он. — Наверное, оттуда.
Потом они говорили о столице: он переехал туда в 19, она в 22 после колледжа и первых лет работы в местной больнице. Жили в разных районах, работали в разных сферах, ходили, возможно, по одним улицам и ни разу не столкнулись. 18 лет в одном городе — и нашлись через кожаное портмоне на больничной парковке.
— Ты веришь в такие вещи?
