Жизнь без прикрасМужчины переглянулись. Вскрыть склад — это одно. Совсем другое — в пять утра идти с ломами на одиннадцать женщин, заслонившихся противнями, когда сверху смотрит камера.
Я выбралась из машины. Муж увидел меня и оскалился. Потеряв всё, он уже не заботился о словах: хотя бы укусить.
— Пришла, Колобок? Теперь будешь смотреть, как я разбираю твоё корыто, винтик за винтиком! Победила, думаешь? Кому ты нужна-то? Вон ты в пять утра: резинка на штанах, до колен свисает пузо. Мужа нет, друзей нет. Даже не заметит никто, когда умрёшь среди своих булок, совсем одна. Даже выносить тебя придётся вчетвером.
Девочки ахнули; тётя Галя подняла скалку.
Я стояла перед ним нечёсаная, в ночной рубашке под курткой, все мои сто четыре килограмма на утреннем холоде. И стыда не было. Совсем. Он попадал словами туда, куда бил пятнадцать лет, но боль исчезла — как из зуба, в котором удалили нерв.
— Бондарь, сейчас пять утра. Ты с ломом стоишь на моей земле перед моим цехом. Посмотри на камеру. И на вторую тоже. Участковый уже в пути, я позвонила ему с дороги. Пока это самоуправство. Тронете замок — будет хуже. Мне тебя не жалко. Пятнадцать лет я тебя кормила, смогу кормить и там. С выпечкой передачи приносить буду.
Мужики молча забрались в кузов. Один всё-таки обернулся к Бондарю.
— Не, командир. На такое мы не нанимались. Аванс можешь себе оставить.
Посреди двора теперь стоял только он; праздничный пиджак был мятым.
Приехал участковый, мужа увели писать объяснение. По дороге Бондарь оглядывался на цех и на горящую вывеску с собственной фамилией.
— Девочки, возвращайтесь по местам, — сказала я. — В семь отгрузка.
Они пошли к печам.
Утром я выдержала всё, будто была железная. Ночью эта крепость кончилась.
Смену я отпустила раньше.
— Идите, сама закрою.
Одна в цеху я села на мешок с мукой. Два месяца назад на нём сидела Нина Алексеевна. Теперь передо мной остывал противень: сорок булочек с корицей. Так они пахнут только здесь, в пекарне, в три ночи.
«Помрёшь одна среди своих булок».
Первую я съела горячей. Взяла вторую, потом третью. Торопилась, почти не жевала, обжигалась. Я умела есть так — пока никто не смотрит.
Для меня в этом была знакомая жизнь полной женщины: еда тайком в машине, над раковиной, у холодильника без света. Не потому, что голодна. Внутри дыра, хочется её заткнуть, а ничего, кроме еды, под рукой нет.
На шестой булочке я разревелась. Продолжала жевать, и к корице примешивалась соль слёз. Он прав. Вот я, пятидесятилетняя, одна, в три ночи сижу на мешке и ем булки. Свинья и есть.
— Санька.
В дверях стояла тётя Галя. Пальто поверх халата — она так никуда и не ушла.
Я вытерла рот и не смогла посмотреть ей в лицо. Стыд не давал поднять глаза. Она подошла, села рядом, мешок под нами просел. Взяла булочку и откусила.
— С корицей перестарались. Завтра Маринке скажу.
Мы ели вдвоём.
— Скажи-ка мне, когда ты последний раз ела открыто, не пряталась? — спросила она.
Вспомнить я не могла.
— Десять лет ешь, как будто воруешь, а крадёшь-то у себя, — продолжила тётя Галя. — Это он приучил тебя к своим запретам: «Не ешь при людях, Саша! Не позорься, Саша!» Вот ты и спрятала еду, лицо, даже фамилию. Всё ему уступила, только бы на тебя не смотрели.
Тётя Галя дожевала, отряхнула ладони и продолжила:
— Он тебя свиньёй обозвал. Я в деревне выросла, знаю, что это такое. Свинья, Саша, не та, которая толстая. Она ест из корыта и подкапывает под того, кто ей насыпал. Он пятнадцать лет из твоих рук ел и под тебя подкапывал. Подумай теперь, кого у вас свиньёй называть надо.
Я засмеялась, хотя слёзы ещё текли, а во рту была булка.
— А ты… — тётя Галя оглядела меня всю, как оглядывают тесто, проверяя, подошло ли оно. — Ты, Санька, красивая баба. Большая, да. Только разве бывают тощие караваи? Хороший хлеб лёгким не бывает.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.