Жизнь без прикрасПри этом моя работа — печь. Я пекарь и кондитер, тридцать лет стою у печи. Пробую тесто, крем, каждую партию: без этого не соблюсти технологию, хлеб на глаз не испечёшь. Хлеб, торты и круассаны, от которых, по мнению мужа, меня разнесло, кормят сорок три пекарни в четырёх городах. У меня работают триста двадцать человек. У меня, а не у него.
Город этого не знает. На вывесках стоит «Пекарни Бондаря», а Бондарь — мой муж. На рекламных щитах тоже он: подтянутый мужчина пятидесяти двух лет, батон в руках, фартук на нём. Сам он этот фартук ни разу не завязал.
Всё придумывала и замешивала я, толстая тётка на производстве, куда фотографы не добирались. Это было моё решение — спрятаться. Я ведь считала, что у свиньи хлеб никто не купит.
Началось всё с ночных заказов в однокомнатной квартире. На кухне стояла духовка, которая пропекала только с одного бока, и я делала в ней торты. Бондарь тогда торговал пластиковыми окнами. Из первого брака он вышел злым и без копейки: бывшая жена Олька потребовала алименты и раздел имущества.
Когда заказы начали приносить деньги и я открыла первую пекарню, он сказал:
— Саша, записывай всё на себя. На меня ничего оформлять нельзя, Олька отсудит. И брачный договор нужен: что на тебе записано, то только твоё. Тогда её юристы до этого не доберутся.
Юриста выбрал он, формулировки тоже были его, как и сама идея договора. Я подписала, не читая: влюблённая, по локоть в муке. Потом Бондарь об этой бумаге забыл. Бумага ничего не забыла.
— Тебе незачем светиться, — продолжил он позднее. — С банками, арендодателями, проверками мужчина должен разговаривать. Тебя серьёзно не примут. Занимайся выпечкой, а лицом буду я.
Я назначила его директором — наёмным, с зарплатой, выдала доверенность. Затем ему захотелось сменить название. Вместо «Сашин хлеб» появились «Пекарни Бондаря».
— Так солиднее, Саша. А прежнее — словно ларёк возле вокзала.
Я согласилась. Мне как раз удалили щитовидку; вывески тогда занимали меня меньше всего. А когда пришла в себя и посмотрела в зеркало, уже сама не хотела представлять никакой бизнес своим лицом.
Два месяца назад в цех пришла Нина Алексеевна. Моему главному бухгалтеру семьдесят лет, она со мной ещё с первой пекарни. Закрыв дверь, она устроилась на мешке с мукой, а мне на колени положила папку.
— Мне нечего терять, Саша: я уже старая. Посмотри.
Я просидела над папкой час. За год фирма перечислила четырнадцать миллионов за маркетинговые услуги на предпринимательский счёт Лисовской ОВ. Оксане Лисовской было двадцать девять лет; у нас она числилась директором по развитию. Прошлой зимой её привёл Бондарь. Я встречала её всего дважды: ноги от ушей, талия с моё запястье.
Но важнее переводов оказался черновик письма. Нина Алексеевна обнаружила его в общей почте — муж забыл удалить. Писал он своему приятелю-юристу Паше. Текст я до сих пор помню наизусть.
«Паша, план такой: новое юрлицо регистрирую на Оксану. Туда уйдут товарный знак и аренда всех точек. Саньке останется прежняя контора с кредитами. Пусть банкротится. Потом разведусь. Она не разберётся, у неё весь мир заканчивается печкой. Надо закончить до зимы, пока корова не пришла в себя».
Корова осталась в цеху до утра. Утром я отправилась к юристу — Андрею Григорьевичу Ковальчуку, маленькому, сухому, в бабочке. Он прочёл наш договор, заключённый пятнадцать лет назад, и поднял глаза.
— Александра Васильевна, муж выкопал себе яму, причём мастерски. Этот договор ничего ему не оставляет: ни доли в бизнесе, ни дома, ни машины. Карты у него тоже дополнительные, к вашему счёту. Дайте разрешение — и через двадцать минут у него останется ровно то, с чем он когда-то пришёл к вам.
— Подготовьте документы, — сказала я. — Только до моего слова ничего не предпринимайте.
— Ещё надеетесь?
— Андрей Григорьевич, я замужем пятнадцать лет.
Он вздохнул. Ответа не последовало. Умный человек.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.