— Я рада, — ответила Ярина.
Они снова замолчали.
— Я хожу к психологу, — вдруг сказал Богдан. — Уже давно. Разбираюсь. С собой. С мамой. С тем, что было между нами.
— Это хорошо.
— Мама тоже изменилась. Не сразу. Но стала тише. Учится не лезть. Даже извинилась передо мной. По-настоящему.
Ярина кивнула.
— Значит, тот разговор во дворе был не только словами.
— Нет. Не только.
Он посмотрел на неё прямо.
— Ярина, я не буду просить, чтобы ты простила меня. То, что я сделал, нельзя закрыть одним словом «прости». Я тогда был жалким. Злым. Напуганным. И ударил по тебе, потому что рядом с тобой чувствовал: я мог бы стать другим, но боялся. Это не оправдание. Просто теперь я это понимаю.
Ярина слушала спокойно. Внутри уже не болело так, как могло бы раньше.
— Спасибо, что сказал.
— Тот урок был жестоким, — Богдан опустил глаза. — Но, наверное, иначе до меня бы не дошло. Я долго ненавидел тебя за то, что ты раскрыла мой стыд. А потом понял: я сам сделал всё, чтобы ты перестала меня беречь.
Он протянул руку.
— Удачи тебе.
Ярина пожала её. Ладонь была тёплая, сухая, уверенная.
— И тебе, Богдан.
Он ушёл первым.
Ярина смотрела ему вслед и вдруг поняла, что история действительно закончилась. Не в суде, не в тот день, когда он вынес сумку, не в момент подписания бумаг. А сейчас — когда они смогли стоять рядом без крика, без желания ранить, без надежды вернуть прошлое.
Она купила книгу и вышла на улицу. Падал первый снег. Город становился мягче, светлее, тише. Снежинки ложились на волосы и таяли на щеках. Ярина шла по бульвару и думала, что её жизнь теперь похожа на чистую страницу. Не пустую — чистую. Разница была огромной.
Прошёл год.
Жизнь Ярины стала ровной, насыщенной и удивительно её собственной. Она по-прежнему работала в библиотеке, и работа приносила ей не только зарплату, но и редкое ощущение правильного места, которое нельзя купить. Она любила утреннюю тишину залов, шорох страниц, осторожные вопросы читателей, запах старых переплётов. В отделе редких книг она чувствовала себя хранительницей не пыли, как когда-то насмешливо говорил Богдан, а памяти…
