Она до мельчайших деталей вспоминала тот злополучный вечер, когда навсегда уходила из родного дома. Зоя Никитична стояла на высоком деревянном крыльце в своём стареньком, выцветшем цветастом халате, сердито уперев руки в бока. Её голос тогда бил наотмашь, как острый топор: он был резким, злым и абсолютно бескомпромиссным.
«Лерка, какая же ты беспросветная дура! Какой к черту лес? Какие еще безумные экспедиции по краю света?». «Тебе ведь уже двадцать лет исполнилось!».
«Вон, посмотри на соседку Нину — она давно за Кольку замуж вышла и уже глубоко беременная ходит. И она по-настоящему счастлива! А ты что удумала? Нацепила тяжеленный рюкзак на горб и собралась лезть в какое-то грязное болото?».
Молодая и горячая Лера тогда ответила ей что-то невероятно жёсткое и обидное. От этих хлестких слов мать физически отшатнулась назад, словно от сильного удара в лицо. Точные формулировки тех фраз уже давно стёрлись из памяти обеих женщин, но вот это тяжелое, гнетущее ощущение осталось с ними навсегда.
Оно было невероятно острым, саднящим, как проглоченное битое стекло, застрявшее глубоко в горле. Лера горько пожалела о своих жестоких словах уже через час пути, потом жалела через день, и через год. Но она так ни разу и не позвонила матери, чтобы просто сказать ей об этом вслух.
Тогда ею руководили глупая юношеская гордость и невероятное, ослиное упрямство. И вот итог: прошло восемнадцать лет глухого молчания, и сейчас она беспомощно лежит на дне болотного оврага. Беременная, измученная, с лечебными личинками на раненой ноге, и безостановочно думает об этом давнем конфликте.
«А ведь мама тогда была абсолютно права: я действительно сгинула в лесу. Только не в том далеком, северном, а вот в этом, нашем местном», — обреченно проносилось в её воспаленном мозгу. «Ну уж нет!», — вдруг твёрдо и громко сказала Лера вслух. — «Я еще нигде не сгинула, время пока не пришло».
Наступило холодное, промозглое утро пятого дня. Лера проснулась от того, что её колотила сильная дрожь. Ночной дождь уже закончился, но лесной воздух успел сильно остыть, и по запотевшим стёклам внедорожника медленно ползли крупные капли конденсата.
Она с огромным трудом заставила себя сесть: перед глазами всё плыло в густом тумане, а ослабевшие руки предательски тряслись. Это происходило не от страха, а от крайнего, почти критического физического истощения. Она попыталась опереться на ноги и встать, но колени тут же безвольно подогнулись, и ей пришлось тяжело рухнуть обратно на автомобильное сидение.
Драгоценной дождевой воды в пластиковой бутылке оставалось на самом донышке — буквально на один, последний скудный глоток. Еды у неё не было совсем, и желудок уже даже перестал сводить голодными спазмами. Она в очередной раз проверила свою ногу: рана была абсолютно чистой, лесные личинки сделали своё спасительное дело просто безупречно.
Однако сильное обезвоживание и длительный голод неумолимо брали своё, забирая последние капли жизненной энергии. Ребёнок в животе шевельнулся крайне слабо, всего лишь один раз за всё утро. «Пожалуйста, я умоляю», — потрескавшимися губами прошептала Лера. — «Пожалуйста, ну пусть помощь придет скорее».
Она сама не осознавала, к кому именно она обращалась в этот момент полного отчаяния. К Богу, к равнодушному лесу, к соседке Раисе Михайловне или, может быть, ко всем ним сразу. Около десяти часов утра, сквозь пелену надвигающегося обморока, она вдруг услышала какой-то звук.
Сначала она равнодушно подумала, что ей это просто показалось. Может, это сильный ветер гудит в высоких верхушках старых деревьев. Или это кричит какая-то крупная птица. В конце концов, реалистичные слуховые галлюцинации часто бывают при сильном обезвоживании организма, и она как медик это прекрасно знала.
Но спустя минуту странный звук повторился снова, и на этот раз гораздо отчетливее. Это был далёкий, но вполне ритмичный хруст ломающихся под чьими-то тяжелыми ботинками сухих веток. Это были человеческие шаги.
Лера собрала последние остатки сил и попыталась громко крикнуть. Но из её пересохшего горла вырвался только жалкий, глухой сип. Она с огромным трудом сглотнула вязкую слюну и набрала в ослабшие легкие побольше воздуха.
«Сюда!» — крикнула она изо всех сил, но её голос прозвучал очень слабо и тонко, совсем как у маленького ребёнка. Понимая, что так её не услышат, она отчаянно потянулась к рулю и с силой нажала на автомобильный клаксон. Машина не издала ни единого звука — старый аккумулятор окончательно сел.
Тогда Лера в отчаянии схватила свою пустую пластиковую бутылку и стала изо всех сил колотить ею по металлической крыше машины. Она стучала монотонно, ритмично и гулко. Этот странный металлический звон громким эхом разносился по всему сырому оврагу.
Шаги наверху мгновенно ускорились и направились в её сторону. Всё ближе и ближе раздавался громкий треск ломаемых кустов. А затем, словно гром среди ясного неба, послышался мужской голос — очень хриплый, сильный и невероятно громкий.
«Эй, есть там кто живой?» — крикнул незнакомец в глубину оврага. «Здесь!» — закричала Лера из самых последних сил, чувствуя, как по щекам покатились горячие слёзы. — «Я здесь, я внизу!».
Через несколько секунд над крутым краем оврага появилось человеческое лицо. Оно было широким, густо бородатым и сильно обветренным от постоянной работы на свежем воздухе. Это был крупный мужчина, одетый в плотную камуфляжную куртку и высокие болотные сапоги. За его широким плечом висело охотничье ружьё.
Он внимательно посмотрел вниз и тут же увидел лежащую на боку разбитую машину. А потом он, наконец, разглядел внутри саму женщину. Страшно грязную, сильно осунувшуюся, бледную, да ещё и с огромным животом…
