Пил Сава редко, поэтому похмелье скрутило его беспощадно. Голова раскалывалась, во рту пересохло, тело не слушалось. Не открывая глаз, он тихо простонал, позвал Маринку и попросил воды.
Ответа не последовало. Он разлепил веки и первым увидел ружье, валявшееся на полу. В тот же миг память вернула ему всё — не разом, а короткими, беспощадными вспышками: предбанник, Федора, Маринины глаза, дорогу, людей, выстрел.
Следующая неделя превратилась для Савы в один бесконечный кошмар. К спиртному он больше не притрагивался, но и работать не мог. Он ходил по дому, садился, снова вставал, смотрел в окно и не понимал, как жить дальше. Черная тоска давила так, будто весь дом стал тесной могилой.
Он и представить не мог, что без Марины — пусть даже, как он тогда думал, неверной — окажется так пусто. В какой-то момент ему показалось, что легче станет, если выбросить всё, что о ней напоминает. Он решил очистить дом от ее следов, будто вместе с вещами можно было выгнать из сердца любовь и боль.
Сава яростно смахивал с полок ее мелочи, выдергивал из ящиков платки, ленты, старые записки. Вдруг его взгляд упал на нижний ящик. Там лежала медицинская карта малыша. Того самого мальчика, которого он вчера еще называл чужим.
Он уже хотел швырнуть бумагу в общую кучу, не читая. Но глаза сами зацепились за запись врача. В ней ясно было указано, что ребенок появился на свет раньше срока. Срок беременности составлял около тридцати недель, чуть больше или чуть меньше…
