Сергей молчал.
— Я пришлю тебе повестку как свидетелю, — сказала мама. — И если ты снова соврешь, запись все равно будет.
Он выдохнул.
— Лиза дала?
— Не спрашивай.
— Она ребенок.
— Моя тоже.
На следующем заседании Татьяна пришла в темном костюме и с новым юристом. Она выглядела уверенно, даже красиво: ровная укладка, помада, тонкая папка в руках. Мама сидела напротив в старом жакете, который ночью чистила липким роликом от Мартиной шерсти. Аня пришла тоже. Температура спала, но слабость оставалась; ноги под стулом дрожали, ладони потели.
Когда судья попросила стороны высказаться по новым доказательствам, Николай Викторович поднялся и спокойно перечислил: видеообращение Нины, свидетель Зоя, соседка Валентина Семеновна, расписка, запись с автомобильного регистратора, подтверждающая действия Татьяны и Сергея в отношении собаки, которую Нина просила передать Марине.
Татьяна побледнела только на секунду. Потом наклонилась к юристу, что-то прошептала.
Зою допрашивали долго. Она волновалась, путала даты, но главное сказала твердо: Нина была в здравом уме, сама говорила о завещании, сама оставила пакет Марине, Татьяне не доверяла. Валентина Семеновна говорила резко и даже немного сердито:
— Нина за внучкой смотрела, Марина за Ниной смотрела. А Татьяна приезжала, когда ей надо. Я соседка, я все видела. И собаку видела. Нехорошо это. Совсем нехорошо.
Потом вызвали Сергея.
Он вошел в зал так, будто шел не по полу, а по тонкому льду. Рубашка была мятая, лицо осунувшееся. Татьяна резко повернулась к нему. Ее взгляд был коротким и страшным.
Сергей сел, назвал свои данные. Судья предупредила об ответственности за ложные показания. Он сглотнул.
— Нина Петровна… понимала, что делает, — сказал он. — Я был у нее незадолго до нотариуса. Она меня узнала, говорила связно. Сказала, что квартиру оставит Марине, потому что та с ней живет. Татьяна потом злилась.
Татьяна вскочила.
— Он врет! Он мой муж, у нас конфликт!
Судья сделала замечание.
Сергей продолжил, не глядя на жену:
— Деньги мы у Нины брали. Под расписку. Не вернули полностью. Татьяна боялась, что Марина узнает и потребует возврата. Собаку… Марту… мы забрали у Зои и оставили у гаражей. Это было решение Татьяны. Я согласился. Я виноват.
Аня сидела, вцепившись в край скамьи. Ей казалось, что воздух в зале стал густым. Мама рядом не двигалась. Только по ее щеке медленно сползала слеза, но она не вытирала.
Татьяна смотрела на Сергея так, будто перед ней был чужой человек.
— Ты слабак, — сказала она тихо, но все услышали.
Сергей впервые поднял глаза.
— Может быть. Но я устал быть подлецом.
Это не закончило дело сразу. Были еще запросы, экспертизы, перерывы. Татьяна пыталась оспорить видео, утверждала, что на нее давили, что расписка относится к другим деньгам, что Сергей мстит ей из-за развода, который она собиралась начать. Но ее уверенность дала трещину. А за трещинами показалось то, что она так тщательно закрывала: долги, страх потерять статус, зависть к младшей сестре, привычка брать чужое и называть это справедливостью.
Марта вернулась из клиники через пять дней после заседания. Худее, с выбритой лапой, но живая. Когда Аня вошла в палату стационара, собака сначала не поверила, потом попыталась встать и заскулила. Врач сказал:
— Осторожно, не давайте ей прыгать.
Но Марта и не прыгала. Она просто прижалась головой к Аниному животу, и девочка стояла посреди клиники, гладя ее между ушами, пока халат врача не расплылся перед глазами.
— Дура ты старая, — шептала Аня. — Напугала нас.
Марта тихо вздохнула.
Дома после этого стало не легче, но иначе. Страх перестал быть бесформенным. У него появились даты заседаний, списки документов, чеки за лекарства, расписание прогулок. Мама нашла подработку в небольшой бухгалтерской фирме на полдня и брала заказы вечером. Денег все равно не хватало, но теперь она не падала в кресло с пустыми глазами. Она уставала, злилась, иногда плакала в ванной, думая, что Аня не слышит. Аня слышала. Но еще она слышала, как мама потом умывается, выходит и говорит Марте:
— Ну что, профессор, таблетку будем прятать в творог?
