Петров тихо вздохнул.
— Мы повели себя неправильно.
— Это мягко сказано, — сухо ответила Нина Степановна.
Кравцов осторожно спросил:
— Что с ней было там?
Старшая медсестра снова открыла журнал, но писать не стала.
— То же, что со многими, кто возвращается оттуда. Работа, после которой человек уже не любит громких разговоров. Ночи, когда раненых больше, чем рук. Решения, которые надо принимать быстро. Люди, которых помнишь потом не по фамилиям, а по голосам.
Она замолчала.
Потом добавила тише:
— Мария не просила особого отношения. И я вас очень прошу: не делайте из неё легенду. Просто дайте ей работать и не мешайте.
Врачи молчали.
Эта просьба прозвучала жёстче любого выговора.
После обеда отделение снова вошло в привычный ритм. Капитан спал. Показатели у него были стабильные, хотя состояние оставалось тяжёлым. Мария несколько раз заходила в палату, проверяла капельницу, смотрела повязку, записывала данные. Она была такой же, как утром: спокойной, собранной, почти незаметной.
Но теперь её незаметность выглядела иначе.
Петров поймал себя на том, что следит за её движениями. Не из недоверия, а наоборот — пытаясь понять, как он не увидел этого раньше. Она не делала ничего эффектного. Не отдавала распоряжений без необходимости. Не демонстрировала опыт. Но всё вокруг неё становилось чуть упорядоченнее.
Там, где другой человек поставил бы лоток на свободное место, она ставила его так, чтобы врач мог взять нужное одним движением.
Там, где кто-то записал бы данные позже, она делала это сразу.
Там, где пациент начинал тревожиться, она не говорила длинных утешений. Просто поправляла одеяло, спрашивала коротко: «Воды?» — и оставалась рядом на несколько секунд дольше, чем требовалось.
К вечеру Петров подошёл к ней в перевязочной. Мария проверяла наборы для ночной смены.
— Мария, — сказал он.
Она обернулась…
