— спросил он тихо.
— Четыре дня. Мама сказала: «Сиди тихо, я вернусь через два часа». Спрятала меня, потому что дядя Витя приходил с людьми. Сказала — они хотят забрать дом. Она пошла разобраться и спрятать бумаги. Не вернулась.
Сверху хлопнула входная дверь. Не от ветра.
Кто-то вошёл в дом.
Шаги над головой были медленные.
Не соседские. Не случайные.
Доска в кухне скрипнула один раз. Потом второй. Кто-то остановился возле стола.
Александр погасил фонарик.
Подвал стал чёрным. Только в щели под дверью сверху лежала тонкая полоска серого света.
Никита вцепился в его рукав.
— Тихо, — сказал Александр почти без звука.
Сверху зашуршала бумага.
Синяя папка.
Александр оставил её на столе. Письмо Марии лежало внутри. Документы. Квитанции. Всё, что могло объяснить, как дом дошёл до такого.
Он нащупал лом на полу. Холодный металл лёг в ладонь.
Над лестницей щёлкнул выключатель. Свет не загорелся.
— Савельев? — позвал мужской голос.
Александр узнал его не сразу. Голос стал грубее. С хрипом. Но манера тянуть последнюю гласную осталась прежней.
Виктор Бондаренко.
Сосед через два дома. Раньше заходил занимать дрель. Потом — деньги. Потом перестал здороваться с Марией у магазина.
— Я знаю, что ты там, — сказал Виктор. — Давай без цирка.
Александр поднялся на первую ступень.
Никита потянул его назад.
— Он приходил. Ставил еду. Иногда. Мало. Говорил: «Рано тебе ещё». Я спрашивал: «Что рано?» А он: «Умирать».
Александр остановился. Внутри всё сжалось. Он хотел подняться, схватить Виктора за горло, ударить ломом. Но Никита дрожал под курткой, глаза были огромные, а телефон показывал восемь процентов. Скорая важнее. Ребёнок важнее.
Сверху Виктор кашлянул…
