В зале стало тише. Даже ноготь женщины перестал царапать бумагу.
Александр провёл большим пальцем по краю папки.
И вернулся в тот вечер.
Дом стоял в конце переулка, за старым орехом. Когда-то Мария ругалась, что орех пачкает крышу и водосток. Александр обещал спилить сухую ветку. Не успел.
Он вернулся в понедельник вечером после четырёх месяцев работы по контракту на Севере. Выплаты задержали уже второй месяц — ошибка в реквизитах, сказали в бухгалтерии. Телефон почти разрядился в дороге. Дома связи не было.
Калитка не скрипнула. Она висела на одной петле и держалась за проволоку. Снег у забора был серым, слежавшимся. По двору шли чужие следы. Много. Старые, замёрзшие, перекрещенные.
Он остановился у крыльца.
В окне кухни не было занавески.
Раньше там висела белая, с мелкими синими цветами. Мария купила её на рынке, принесла домой в пакете из-под хлеба и весь вечер подрезала край кухонными ножницами.
Теперь стекло смотрело пусто. В углу рамы торчал кусок скотча.
Александр поднялся на крыльцо. Доска под сапогом просела. Из щели пахнуло мокрой древесиной.
Ключ подошёл не сразу. Замок будто зарос изнутри. Он провернул его два раза, толкнул дверь плечом.
В прихожей было темно и холодно.
Не тот холод, что на улице. В доме он лежал плотнее. Вещи впитали его и отдавали обратно.
На полу валялась детская варежка. Красная, с белым зайцем. Одна.
Александр снял шапку. Повесить было некуда: крючок вырван вместе с куском штукатурки.
Он прошёл в кухню.
Стол стоял на прежнем месте. Только клеёнка была разрезана крест-накрест. На подоконнике — пустая банка из-под детского питания. В раковине — две тарелки с засохшей коркой. Возле плиты лежала синяя папка.
Он узнал её сразу…
