Кравец подполз на коленях к носилкам. Он осторожно, боясь причинить боль, накрыл своей огромной, грязной ладонью ледяную, истерзанную руку Михаила.
— Прости нас, брат, — голос Александра сорвался, из глаз покатились горячие слезы, смешиваясь с каплями дождя и грязью на щеках. — Прости, что не искали. Мы все знаем. Ты вытащил их. Ты герой, Мишка. Слышишь? Герой.
Михаил не мог говорить из-за маски и сломанных ребер. Но Александр почувствовал, как пальцы товарища едва заметно, слабо дрогнули в ответном пожатии.
В ногах у Михаила, прямо на краешке термоодеяла, сидел тот самый измученный кот. Он дрожал, но не отходил ни на шаг от своего хозяина. Санитары попытались его прогнать, но Александр жестко перехватил руку медика:
— Он едет с ним. Это приказ.
Прошло четыре долгих месяца. Зима уже отступила, оставив после себя лишь серые сугробы на обочинах дорог, а в воздухе явственно пахло талым снегом и приближающейся весной.
Александр Кравец шел по светлому, пропахшему хлоркой и медикаментами коридору реабилитационного центра. Он был в чистой, выглаженной форме, а в руках нес пакет, из которого выглядывали ярко-оранжевые бока мандаринов и увесистая пачка самого дорогого кошачьего корма, который только смог найти в городе.
Он толкнул белую дверь палаты.
У окна, в специальном ортопедическом кресле сидел Михаил. Он сильно похудел, его лицо пересекал глубокий шрам, а на правой руке не хватало безымянного пальца и мизинца — последствия чудовищных пыток и обморожения. Торс скрывал жесткий медицинский корсет, удерживающий прооперированный позвоночник. Врачи собирали его спину буквально по осколкам. Никакого чудесного исцеления не произошло: Михаила ждали еще долгие месяцы мучительной физиотерапии, и он уже никогда не сможет вернуться в строй. Он опирался на трость, заново учась ходить, делая каждый шаг через преодоление боли.
Но он был жив. В его глазах снова горел свет.
— Опять казенные харчи игнорируешь?
