— Я выживала сама. Собирала себя по частям. Каждая книга, каждый язык, каждое утро, когда я выбирала не становиться похожей на него, было моей работой. Моей победой. И ни твоя месть, ни чужие сделки, ни этот брак не могут отнять у меня то, что я построила в себе сама.
Тишина стала почти абсолютной. Даже птицы на какое-то время умолкли, словно сад дал им пространство для этой правды.
Арман смотрел на нее долго. Потом произнес два слова, будто они весили больше всего, что он когда-либо говорил:
— Прости меня.
Элина не сразу вдохнула.
— Арман…
— Нет. Дай мне сказать. Я готовился к этому браку два года. Продумывал шаги. Убеждал себя, что справедливость выглядит как власть. Как возможность забрать у врага то, что он ценит. Я считал, что понимаю, что делаю.
Его голос едва заметно дрогнул.
— Но ты не его ценность, Элина. Ты не его собственность. Ты — своя. И я не имел права.
Она смотрела на него. В его глазах больше не было той непроницаемой тьмы, которую она увидела в день свадьбы. Теперь там было что-то живое, уязвимое, почти пугающее своей честностью. Человек, который наконец понял: броня не спасает от боли. Она только не дает дышать.
— Я прощаю тебя, — сказала Элина. — Не потому, что ты попросил. А потому, что не хочу нести твою ошибку на себе.
Он взял ее руку осторожно. Не сжал, не удержал силой — просто накрыл своей ладонью, будто боялся спугнуть. И в этом движении оказалось больше нежности, чем во многих громких обещаниях, которые она слышала прежде.
— Я не умею быть мягким, — тихо признался Арман. — Меня учили побеждать. Контролировать. Не отступать. Никому не показывать слабость.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Но я хочу научиться. Если ты останешься.
Элина видела перед собой уже не могущественного хозяина дворца, не мужчину, задумавшего месть, не холодную фигуру из чужой трагедии. Перед ней сидел человек, потерявший слишком много и все же не вырвавший лаванду у старой стены. Не уничтоживший то, что напоминало о боли. Оставивший расти…
