Этот смех прозвучал в приемной слишком свободно, почти вызывающе. Будто они пришли не на оглашение последней воли умершего человека, а на праздник, где уже знали, что главный подарок достанется им.
— О, Вера, ты тоже тут, — протянул Игорь, лениво растягивая слова. — Решила узнать, не оставили ли тебе чего-нибудь за выслугу лет? Ну, логично. Столько лет терпела — надо же хоть чем-то тебя утешить.
Вера промолчала.
Внутри все сжалось, словно кто-то медленно затянул тугой узел под ребрами. Но она заставила себя сидеть прямо. Плакать здесь она не будет. Не при Игоре. И тем более не при этой девушке, которая смотрела на нее так, будто уже выиграла чужую жизнь.
Алиса скользнула по Вере внимательным, холодным взглядом. Сначала посмотрела на ее старые туфли, потом на потертое пальто, потом задержалась на седине у висков. Это было не обычное любопытство. В этом взгляде читалось снисходительное презрение, почти брезгливость.
Нотариус, строгая женщина средних лет, открыла дверь кабинета и пригласила всех пройти внутрь.
В помещении пахло бумагой, лакированной мебелью и той особой прохладной официальностью, которая бывает только в местах, где человеческие судьбы разбирают по документам. Нотариус села за стол, поправила очки и раскрыла папку.
— Сегодня оглашается последняя воля Елены Викторовны Зориной, скончавшейся двадцать третьего сентября, — произнесла она ровным, сдержанным голосом.
Вера едва заметно вздрогнула.
Елены Викторовны не стало уже полгода назад, но боль не успела стать глухой. В семье Игоря именно она была единственным человеком, кто относился к Вере по-настоящему тепло. Иногда Вере казалось, что свекровь любила ее сильнее, чем те, кто называл ее родней по крови…
