— Почему ты так решила?
— Ты садишься и выдыхаешь так, будто целую гору с плеч сбросил.
— Просто устал немного.
— Немного — это когда чай пьёшь и печенье жуёшь. А ты сейчас как старый грузовик, который еле доехал.
Николай усмехался, но спорить не видел смысла.
— Возьми синий, — говорила Лера. — От него спокойнее. Когда синим рисуешь, внутри будто тише становится.
Он брал карандаш и выводил на бумаге что-нибудь неловкое: дом, кривое дерево, собаку, больше похожую на табурет с хвостом. Лера смотрела на рисунок с серьёзным видом строгого учителя и одобрительно кивала.
Иногда Инна задерживалась в дверях и наблюдала за ними.
— Прямо идиллия. Сидите молча, будто вас обоих на допрос вызвали.
— Мы разговариваем, мам, — отвечала Лера, не отрываясь от листа.
— Правда? И о чём же вы беседуете?
— О важном. Только тихо. Ты тихое не слышишь.
Инна обычно лишь кривила губы. Настоящее тепло в её голосе появлялось редко. Чаще там звучала холодная наблюдательность, будто она смотрела на привычку чужих людей, которая её раздражала, но с которой приходилось мириться.
На людях она называла Николая надёжным. За столом у знакомых, в разговоре с соседями, на школьных собраниях — всегда повторяла одно и то же:
— Коля у нас надёжный. На него можно положиться.
Но дома это слово постепенно теряло свой первоначальный смысл. Надёжный становился предсказуемым. Предсказуемый превращался в скучного. А скучный — в человека, рядом с которым Инне будто начинало не хватать воздуха.
Она не говорила этого прямо. Не произносила: «Ты мне надоел» или «Мне тяжело с тобой». Инна действовала иначе. Долгие паузы. Вздохи вполсилы. Взгляд в окно посреди его рассказа. Рассеянные кивки, когда он делился тем, что для него было важным.
— Сегодня у нас на складе чуть всё не сорвалось, — начинал Николай за ужином. — Поставщик прислал вместо нужных деталей какую-то мелочь, будто для детского конструктора. А заказ большой, сроки горят…
