— Опять твои железки? — спрашивала Инна, не отрывая глаз от телефона.
— Это не железки, Инн. Там серьёзная поставка, деньги, ответственность…
— Ну конечно. Катастрофа мирового масштаба. Всё рухнет из-за одной коробки.
После таких слов он, как правило, умолкал. Доедал, вставал из-за стола и шёл мыть посуду. Николай не мог точно сформулировать, что именно его задело. Жена ведь не кричала, не обзывала его, не говорила ничего откровенно жестокого. Но после её фраз внутри оставалось ощущение, будто тебя аккуратно стёрли, не оставив даже следа.
Каждый раз, когда Николай почти убеждал себя, что в их доме давно что-то пошло не так, Инна делала что-нибудь привычное и простое: гладила Леру по волосам, спрашивала, оплатил ли он счета, напоминала купить хлеб. И тревога снова рассыпалась. У него ведь не было доказательств. Только чувство. А чувство всегда проще списать на усталость.
Мать Инны, Тамара Степановна, действовала тоньше. Она приезжала по воскресеньям с домашней выпечкой, свежими слухами и неизменной порцией заботы, в которой яд был размешан так тщательно, что распознать его удавалось только потом.
— Коленька, — начинала она, аккуратно расправляя салфетку на столе, — была я тут у одной знакомой. У неё сын — просто чудо. Дом сам привёл в порядок, жену постоянно куда-то возит, участок у них — загляденье. А цветы какие посадил! Сразу видно: мужчина с руками и характером.
Николай, нарезая хлеб, спокойно уточнял:
— Это тот, который то работает, то снова ищет себя?
— Зачем ты так грубо? Обычный человек. Зато в нём размах чувствуется.
— Размах теперь по цветам измеряется?
— Дело не в цветах, Коленька. Дело в отношении.
Он не спорил. С Тамарой Степановной спорить было бесполезно. Она никогда не отвечала по сути — она обижалась. Причём так основательно и надолго, что воздух в квартире потом несколько дней казался тяжёлым.
Позже Николай случайно узнал от знакомого, что тот самый «чудо-сын» задолжал половине соседей, развёлся со скандалом и какое-то время жил где придётся, потому что бывшая жена сменила замки. Тогда Николай подумал, что если это и есть размах, то его собственная скучная надёжность, пожалуй, не так уж плоха.
Но вслух ничего не сказал. Представил лицо тёщи и решил, что молчание обойдётся дешевле.
В начале лета Инна за завтраком неожиданно объявила:
