— Не знаю. Может, сердце мужа. Может, чужие руки.
— Рашид говорил о проклятии…
— Проклятие — удобное слово, — отмахнулась она. — С него не спросишь. Вино пролилось — судьба. Страх забрался в постель — духи. Но мертвых ломает не ветер.
В ее глазах мелькнуло то, чего так не хватало во всем этом дворце. Сомнение.
— Помогите мне попасть туда, — попросила я. — В западное крыло.
Зухра отвернулась к корзине с кориандром, будто не слышала меня. Долго перебирала стебли, затем достала из-под них маленький потускневший ключ.
— Этот ключ открывает не дверь, — сказала она. — Он открывает решетку внизу, там, где вода из колодцев идет к фонтанам. Оттуда начинается ход. Он ведет туда, куда вход запрещен.
— Почему вы мне доверяете?
— Потому что здесь давно ничего не меняется, — ответила она. — А ты можешь все изменить. Или погибнуть. И то и другое — движение.
Она вложила ключ мне в ладонь и сжала мои пальцы. Ее кожа была холодной, как лунный камень.
Я вернулась в покои и долго сидела, глядя на ключ. Пульс то ускорялся, то замирал, как шаги стражников в коридоре. В рукаве шуршало письмо, рядом лежал перстень с луной и двумя клинками. Я вспоминала слова Зухры: «Мертвых ломает не ветер». Если не ветер, то чьи руки?
Ночью дворец превращался в лабиринт шепотов. Я накинула темный платок, спрятала ключ за пояс и вышла. Луна висела над двором, будто заглядывала в окна.
Под шелест финиковых листьев я добралась до колодца, скрытого в тени апельсиновых деревьев. Там действительно была железная решетка, забрызганная известью. Замок выглядел новым. Его установили уже при Рашиде.
Я вставила ключ. Он вошел мягко, как игла в плотную ткань. Щелчок. За решеткой открывался узкий каменный лаз. Пришлось снять туфли и идти босиком — так было тише.
Камень был влажным и холодным, будто пропитанным самой тьмой. Я ползла вперед, считая вдохи, и чувствовала, как внутри поднимается не просто страх, а странное упрямство — то самое чувство, которое заставляет сдвигать камни голыми руками, если иначе не пройти.
Лаз вывел меня к кирпичной стене с круглым отверстием на уровне плеча. В нем была бронзовая пластина с тем же знаком: луна и клинки. Я достала перстень. Казалось, он сам потянулся к пластине. Стоило приложить его, как раздался глухой щелчок.
Кирпичи дрогнули, один из них медленно сдвинулся, открывая узкий проход. За ним начиналась галерея. Воздух там пах пылью, смолой и чем-то сладким, почти приторным, как забытый в шкатулке мускус…
