— он попытался сказать ей что-то теплое, но слова застревали в горле.
— Только без глупостей, ладно? — резко перебила она. — Не строй из себя супергероя. Если что-то пойдет не так — сразу бери билет обратно. Усвоил?
Он кивнул. И внезапно осознал, как тесно ему стало в этой крошечной кухне, где он знал каждую трещинку на выцветшем линолеуме. Тесно не от недостатка квадратных метров, а от гнетущего понимания: он уезжает, спасаясь действием, а они остаются здесь наедине с ожиданием и страхом.
Калитка скрипнула своим привычным, режущим слух звуком. Двор встретил его промозглой серостью февральского утра. Небо висело низко, по краям разбитой дороги лежал грязный, подтаявший снег. Дворняга лениво подняла голову, словно прощаясь. Мать, плотнее укутавшись в платок, вышла следом и замерла у забора. Отец остался чуть поодаль, у сарая, специально сохраняя дистанцию, чтобы не выдать своих эмоций. Алина вцепилась в рукав его куртки, будто из последних сил удерживая себя от того, чтобы разрыдаться у него на груди.
До прибытия старого рейсового ПАЗика, курсирующего до областного центра, оставалось десять минут. Автобус, пропахший соляркой и чужими пожитками, уже показался на горизонте. Максим подхватил сумку и сделал шаг к обочине. За спиной раздался сдавленный всхлип.
— Максим! — окликнула мать.
Он резко обернулся. Она до крови закусила губу и торопливо вытерла мокрую щеку рукавом халата.
— Вернись только! Главное — сам вернись! Плевать на деньги, ты мне нужен!
Он бросил сумку, подбежал и крепко, но очень осторожно, боясь сломать ее хрупкие плечи, обнял мать. Она вцепилась в него, вдыхая запах его куртки, словно желая впитать его в себя.
— Я вернусь, мам. Клянусь тебе!
Отец шагнул вперед и молча, с силой сжал плечо сына.
— Держи удар. И помни свою фамилию. Ты — Воронцов.
Максим поднялся по ступенькам в салон. Стекло было покрыто грязными разводами, но он не отрывал взгляда от родного двора. Пока водитель, чертыхаясь, пытался завести промерзший двигатель, Максим смотрел, как мать стоит у калитки, отказываясь уходить, словно продлевая минуты его присутствия. Алина резко махнула рукой и отвернулась. Отец чуть приподнял ладонь в скупом прощальном жесте.
Автобус дернулся и тяжело покатил по разбитому асфальту. Знакомые с пеленок пейзажи поплыли назад: покосившиеся заборы, магазин с выгоревшей вывеской, школа, где он когда-то катал маленькую Алину на санках под ее звонкий смех. В памяти всплыли картинки из детства: отец, поднимающий его затемно, чтобы показать свежевспаханное поле. «Земля не терпит лжи, сынок. Будешь трудиться на совесть — она всегда прокормит», — говорил он тогда. Максим свято верил, что этот миропорядок нерушим. Что дом — это неприступная крепость, мать — вечный источник нежности, отец — человек из стали, а уезжать в далекие страны могут только герои кинофильмов.
А теперь он трясся в холодном автобусе, сжимая в кармане смятый листок. На нем кривым почерком был выведен адрес дубайского агентства — чужие, царапающие язык слова. И одно главное слово, от которого по спине пробегал холодок: Эмираты.
В столице региона он оказался в эпицентре человеческого муравейника. Город давил шумом, воем сирен и равнодушием. Люди спешили по своим делам, не замечая парня с дорожной сумкой. Он снял койку в дешевом хостеле — в агентство нужно было явиться только утром. Лежа на продавленном матрасе в комнате, пропахшей чужим потом и дешевым порошком, он сверлил взглядом потрескавшийся потолок. Телефон ожил. Сообщение от Алины: «Добрался?». Мать не писала, боясь отвлечь, но ее пульсирующую тревогу он ощущал физически, сквозь километры. Он быстро набрал ответ: «На месте. Завтра все решу».
Потом позвонил матери:
— Мам, я в городе. Все по плану.
— Слава Богу! — она выдохнула так громко, словно не дышала весь день. — Ты поел нормально?
Он невольно усмехнулся. Материнские инстинкты неискоренимы.
— Конечно, мам. Первым делом. Все отлично.
— Максим… — она выдержала долгую паузу. — Я тобой очень горжусь. Помни это.
От этих слов сердце сжалось еще больнее. Гордость — красивое чувство, пока ты не осознаешь, какую непомерную цену приходится за нее платить. В ту ночь он почти не сомкнул глаз. Утром достал из сумки отглаженную рубашку — ту самую, над которой мать стояла с утюгом перед самой больницей, приговаривая: «Наденешь на удачу». Проверил документы, пересчитал остатки денег из конверта и быстрым шагом направился к стеклянным дверям агентства. Он шел так стремительно, словно боялся, что если замедлится — передумает. Он еще не догадывался, что этот шаг приведет его не просто на высокооплачиваемую работу, а в эпицентр жестокой игры, где ставки будут измеряться не квадратными метрами в Заречном, а человеческими жизнями.
Рейс приземлился в Дубае глубокой ночью. Но стоило Максиму шагнуть за автоматические двери аэропорта, как в лицо ударил плотный, влажный и обжигающе горячий воздух. В Заречном сейчас мели февральские метели, а здесь царствовало вечное, раскаленное лето. Аэропорт напоминал футуристический муравейник: сверкающий мрамор, потоки людей в белоснежных кандурах и строгих европейских костюмах, шлейфы дорогого селективного парфюма и какофония языков — арабская вязь смешивалась с английской речью и хинди.
Максим до боли в костяшках сжал ручку своей дешевой сумки. Простые потертые джинсы, обычная рубашка, стоптанные кроссовки. На фоне этого кричащего глянца и изобилия он чувствовал себя инородным телом. Паспортный контроль он проходил с пересохшим горлом, словно от штампа пограничника зависела его жизнь. Звук удара печати о страницу паспорта прозвучал как выстрел стартового пистолета. Обратного пути не было.
На улице выстроилась идеальная вереница белоснежных такси, чистых до блеска. Он сел на заднее сиденье и на ломаном английском назвал заученный наизусть адрес офиса. Водитель, смуглый усатый мужчина с золотой фиксой, бросил на него оценивающий взгляд через зеркало заднего вида.
— Работать приехал, брат? — спросил он с сильным акцентом.
— Да.
— Дубай — город щедрый, — таксист философски покачал головой. — Если умеешь держать рот на замке, много пахать и не задавать лишних вопросов — жить будешь как король.
Максим не стал уточнять, что кроется за фразой «держать рот на замке». Машина вырвалась на широкое, идеально гладкое шоссе. Максим прилип лицом к прохладному тонированному стеклу. Он никогда в жизни не видел такого размаха. Исполинские небоскребы вонзались в черное небо, напоминая космические корабли. Вдоль дорог били подсвеченные неоном фонтаны. Мимо с ревом проносились спорткары. В груди смешались детский восторг и острое, леденящее чувство тотального одиночества. Он словно оказался на съемочной площадке голливудского блокбастера, вот только сценарий ему выдать забыли. Таксист продолжал что-то рассказывать о местных законах, уважении и шальных деньгах. Максим улавливал лишь общий смысл: здесь терпят приезжих ровно до тех пор, пока от них есть практическая польза.
Офис рекрутингового агентства располагался в деловом центре города. Ослепительно белые стены, ледяной воздух от кондиционеров. Лощеный клерк с идеальной укладкой монотонно проверил его документы, задал десяток дежурных вопросов и отправил на обязательную медкомиссию. Последующая неделя слилась для Максима в один вязкий, тревожный туман. Он жил в крошечной, душной комнатушке на рабочей окраине города, питался самыми дешевыми лепешками, каждый день ездил на собеседования, заполнял кипы анкет и ждал. Ждал звонка, чувствуя себя бесправной пешкой на огромной шахматной доске.
Деньги из материнского конверта таяли с пугающей скоростью. Он регулярно звонил в Заречное.
— Все идет по плану, мам, — бодро рапортовал он в трубку.
— Береги себя, сынок, — эхом отзывалась она.
Отец задавал короткие вопросы по существу. Алина расспрашивала о высотках и море, словно требуя сказки, но реальность Максима была бесконечно далека от открыточных видов. Он понимал: если контракт не будет подписан в ближайшие дни, ему придется возвращаться домой с пустыми карманами и чувством полного краха.
На седьмой день его телефон наконец-то ожил. Менеджер вызвал его в офис ни свет ни заря.
— У нас появилась весьма специфическая позиция, — клерк небрежно перелистывал пухлое досье. — Личный водитель для очень состоятельной, статусной дамы. Полный пансион, проживание на территории хозяйской виллы. Оклад…
Клерк назвал цифру. Максим моргнул, решив, что ослышался. Это было в три раза больше суммы, на которую он смел рассчитывать. В три раза больше того минимума, который позволил бы начать гасить банковский процент.
— Почему я? — с подозрением спросил он.
Менеджер неопределенно пожал плечами:
— Требования у заказчицы элементарные. Никаких криминальных историй в прошлом, железная дисциплина, отменное физическое здоровье. И… — он на секунду замялся, подбирая слова. — Госпожа предпочитает нанимать выходцев из северных широт. Она считает, что у вас, цитирую, «прямой, не бегающий взгляд».
Максим не стал вдаваться в психологические изыскания местной элиты и молча расписался в бумагах. Ему выдали координаты. Остров Пальма Джумейра. Когда такси въехало на территорию искусственного архипелага, Максим снова почувствовал себя песчинкой. Бирюзовая вода искрилась в лучах солнца, вдоль идеальных дорог выстроились роскошные белоснежные виллы, похожие на дворцы шейхов. Машина плавно затормозила перед массивными, украшенными позолотой воротами. За ними виднелся трехэтажный особняк с террасами, утопающий в зелени экзотического сада.
Ворота разъехались абсолютно бесшумно. На пороге его встретил сухощавый мужчина средних лет в безукоризненно сидящем костюме.
— Меня зовут Тарик, — представился он, и в его речи слышался легкий индийский акцент. — Добро пожаловать. Госпожа Амира уже ждет вас.
Максим почувствовал, как по спине пробежала капля пота. Он шел по отполированному до зеркального блеска мрамору, стараясь сохранять невозмутимое лицо, но взгляд невольно цеплялся за хрустальные люстры, подлинники картин и обилие дорогого декора.
— За последний год эту должность покинули трое, — ровным тоном произнес Тарик, пока они поднимались по широкой лестнице. — Госпожа крайне требовательна.
— Почему они ушли? — поинтересовался Максим.
Губы Тарика тронула легкая, снисходительная полуулыбка:
