Не оборачиваясь, я произнёс:
— Данило, разбери продукты и поставь их в холодильник.
— Папа…
— Всё в порядке. Иди на кухню.
Когда его шаги стихли, я снова перевёл взгляд на Романа. Страха в нём не было. Только досада человека, которому внезапно нарушили удобный порядок.
— Собери своё и выйди из квартиры.
— Послушай, тебя не было два года. Оксана ждала, а потом поняла, что жизнь идёт дальше. Вы оба взрослые.
— Уходи. Ещё раз повторять не стану.
Я говорил негромко. За время службы научился не тратить силы на крик и резкие жесты. Роман ждал вспышки, почти подталкивал к ней развязной уверенностью, но я не собирался делать ему такой подарок. Постепенно он услышал в моей сдержанности то, чего сначала не заметил. Взгляд стал внимательнее. Роман отступил, снова достал телефон, включил запись и направил камеру мне в лицо.
— Записываю: неизвестный мужчина ворвался в помещение, угрожает и ведёт себя агрессивно.
— Записывай всё. Заодно сними ребёнка в рваной одежде и расскажи, кто выставил его утром на холод.
Входная дверь хлопнула, по коридору застучали быстрые каблуки. В комнату вошла моя жена Оксана Петровна. Ей был сорок один год, восемнадцать из них мы прожили вместе. Она работала бухгалтером в строительной компании. Внешне почти не изменилась: та же причёска, знакомые движения, привычная складка между бровями. Только взгляд оказался чужим — собранным, холодным и совершенно лишённым радости.
— Богдан, — сказала она после короткой заминки. — Можно было хотя бы предупредить о приезде.
— Тогда ты успела бы подготовиться. А я не увидел бы Данило на лавке в восемь утра — голодного, в дырявых брюках и развалившихся кроссовках. Он объяснил, что должен уходить из дома, когда появляется Роман.
— Не будем обсуждать это при ребёнке.
— Он на кухне. Я слушаю.
Оксана неспешно сняла пальто и повесила его рядом с кожаной курткой Романа. В этом простом движении было больше ответа, чем в любых объяснениях. Я следил за ней и всё отчётливее понимал, насколько незнакомой стала женщина, которую считал самым близким человеком.
— Ты отсутствовал два года, — заговорила она. — Всё это время нельзя было поставить жизнь на паузу. У нас с Романом отношения. Я сделала свой выбор.
— А средства, которые я ежемесячно присылал домой, ты тоже считала частью своего личного выбора?
— Они уходили на семью.
— На ту семью, где мальчик чинит обувь скотчем и не знает, когда последний раз нормально ел?
— Ты драматизируешь. Нам следует спокойно поговорить, без сцен и истерики.
— Я спокоен. Скажи, где моя мать.
В глазах Оксаны на миг мелькнуло не раскаяние, а быстрое вычисление: что мне уже известно и сколько ещё можно скрыть.
— Лидия Степановна в частном пансионате. Там круглосуточный уход. Ей семьдесят, мне одной было трудно за ней присматривать.
— Сегодня я её увижу.
— Посещения только по записи. На следующей неделе всё согласуем.
— Нет, Оксана. Я еду к ней сегодня. А ты пока сложи вещи Данило. Сын уходит со мной.
Жена выпрямилась, подбородок упрямо поднялся.
— Никуда он не поедет. Я его мать, а тебя не было два года. Без официального решения ты ничего не добьёшься.
Роман продолжал держать телефон перед собой. Он молчал, потому что надеялся получить запись, где я срываюсь, повышаю голос или хватаю кого-нибудь за плечо. Любое резкое движение позже превратилось бы в «угрозу». Я видел ловушку слишком ясно.
— Спросим самого Данило. Если он хочет остаться, пусть скажет это при нас.
— Он остаётся, — отрезала Оксана.
— Почему ты не даёшь ему ответить?
— Потому что я уже всё сказала.
Передо мной стояла женщина, которой я дарил цветы, с которой растил ребёнка и строил планы на старость. Но спорить дальше под объективом было бессмысленно. Сейчас следовало уйти, чтобы вернуться с правом, которое уже невозможно будет оспорить.
— Хорошо. Я выйду сам. Но ненадолго. Дальше всё будет решаться законным путём.
Данило сидел за кухонным столом, спрятав руки между коленями. Пакет с продуктами так и остался закрытым. Спина у сына была напряжённо прямой, лицо неподвижным. Он слышал разговор от первого слова до последнего.
Я присел перед ним, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
— Мне придётся ненадолго уйти. Контракт уже закончился, больше я никуда не уезжаю. Я вернусь за тобой, как только подготовлю всё правильно.
— Точно вернёшься? Обещаешь?
Это был вопрос не о прогулке и не о подарке. Так спрашивает ребёнок, которого слишком часто заставляли ждать.
— Обещаю, сын.
Он коротко кивнул. Я оставил еду на кухне, взял вещмешок и вышел, осторожно прикрыв дверь. Всё во мне сопротивлялось тому, что Данило остался там, но новый конфликт лишь укрепил бы позиции Оксаны. В лифте я смотрел на свои руки — грубые, обожжённые сваркой, привыкшие удерживать тяжёлый металл и помогать раненым товарищам. Теперь пальцы дрожали от гнева, которому нельзя было позволить управлять мной…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
