Лидия Степановна сразу потребовала объяснений. Оксана даже не стала отрицать: ответила, что сдала вещи, потому что им понадобились деньги. На замечание, что драгоценности принадлежали другим людям, жена усмехнулась и заявила, будто супружеский статус даёт ей право распоряжаться всем. Мама хотела позвонить мне, но Оксана забрала её телефон под предлогом того, что человека на службе нельзя тревожить домашними ссорами.
Я слушал молча. Злость давно перестала быть горячей и превратилась в холодный перечень: даты, свидетели, чеки, документы, последовательность действий. Каждое воспоминание следовало сохранить отдельно от эмоций.
— Как ты узнала о планах на квартиру?
— Случайно услышала разговор. В тот день поднялось давление, я легла после обеда. Оксана и Роман разговаривали на кухне и решили, что я сплю. Дверь была прикрыта неплотно. Роман сказал: нужное заключение врача уже есть, суд признал меня неспособной отвечать за себя, Оксана получила опеку. Теперь осталось только провести продажу.
Квартира целиком принадлежала Лидии Степановне. Она стала её собственностью задолго до моего брака; ни у меня, ни у Оксаны не было доли. Поэтому для распоряжения жильём им сначала понадобилось лишить хозяйку возможности самой принимать решения. Подготовка заключения, получение опеки, поиск покупателя и остальные согласования заняли почти год.
По обрывкам разговоров мама восстановила схему. Сначала некий Виктор Платонович оформил требуемое медицинское заключение. Затем Оксана представила в суд Лидию Степановну беспомощной, забывчивой и нуждающейся в постоянном контроле. Мама уже находилась в пансионате и о заседаниях не знала. Получив право говорить от её имени, Оксана передала квартирный вопрос Роману. Он нашёл покупателя, готового не интересоваться происхождением бумаг. На поверхности каждый шаг выглядел официальным; ложь скрывалась в самом основании этой цепочки.
— Покупатель внёс аванс, — сказала мама. — Роман уверял, что Виктор Платонович подготовит всё как надо и никто не станет проводить повторную проверку. Оформление назначили на конец этой недели.
— Фамилию врача ты слышала?
— Нет. Только имя и отчество. Роман называл его своим человеком и упоминал, что тот уже делал такие документы.
Если это было правдой, речь могла идти не о единственном ложном заключении и не об одной семье. Я уточнил даты и формулировки. Мама вскинула подбородок, почти обидевшись:
— Богдан, мне семьдесят, а не сто. Почти год я прокручивала тот разговор в памяти, чтобы не забыть ни слова.
Она назвала тот самый день сделки, который успела указать в заявлении. Во время осмотра до оформления оставалось ровно четыре дня. Почти год Оксана с Романом готовили бумаги и ждали подходящего момента, а я вернулся незадолго до финальной подписи.
— Опоздай ты ещё на неделю, — тихо добавила Лидия Степановна, — и возвращаться мне было бы уже некуда.
Я не пообещал, что всё закончится мгновенно. Далёкая служба быстро отучила от красивых слов, которым невозможно назначить срок. Сказал другое: теперь ни одна подпись не появится без проверки и ни одно свидетельство не останется незаписанным. Мама внимательно посмотрела на меня и кивнула. Видимо, именно это ей было важно услышать.
После паузы она спросила, рассказал ли Данило о своих поездках. Я подтвердил.
— Он добирался каждую неделю один. Сначала в обычные часы его пропускали ко мне: я ведь не лечилась принудительно. Потом Оксана велела закрыть посещения. Тогда Данило звонил перед прогулкой, а я выходила во двор, и мы разговаривали у ограды. Он приносил конфеты, купленные на деньги для школьных завтраков. Двенадцатилетний ребёнок один ехал через весь город, чтобы бабушка не думала, будто её забыли.
Она устало улыбнулась.
— Хороший у тебя сын. Упрямый, весь в отца.
Мы немного посидели в тишине. Она не давила и не пугала — рядом с мамой молчание всегда было естественным. Потом Лидия Степановна расправила плечи и уже привычным деловым тоном спросила, какие шаги мы предпримем дальше…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
