Что-то простое, мясное, с луком. Из кухни доносился голос Коли. Он что-то рассказывал с интонацией человека, который убежден в своей правоте.
Второй голос, Дима, изредка возражал коротко и точно. «Они здесь с утра, — сказал папа, ведя нас в сторону кухни. — Коля захотел помочь готовить».
«Коля умеет готовить?» — спросила я. «Он так думает», — сказал папа. На кухне было людно. Коля стоял у плиты с деревянной ложкой в руке и объяснял что-то Диме, который сидел за столом и смотрел на него с выражением человека, давно решившего не спорить, но не сдавшегося.
Когда мы вошли, Коля обернулся. «О, — сказал он. — Явились». Посмотрел на меня.
«Ты нормально выглядишь. Это хорошо». «Спасибо, Коля».
«Токсикоз как?» «Тише стало». «Имбирь помог?» «Помог». «Я так и знал».
Дима встал, подошел ко мне, пожал руку, как всегда, чуть дольше обычного. Потом посмотрел на Сергея. Они смотрели друг на друга секунды три.
Потом Дима протянул Сергею руку.
Сергей пожал ее. Это было не примирение. Это было начало нейтральной территории.
Для Димы уже немало. Папа усадил нас за большой кухонный стол. Поставил чай, хлеб, что-то еще, как всегда, просто и без суеты.
Сергей сидел рядом со мной немного скованно поначалу, но постепенно, это было видно, его отпускало. Коля за плитой продолжал говорить о чем-то рабочем, о каких-то переговорах, потом переключился на историю из прошлого лета, потом на что-то еще.
Он умел так заполнять пространство живым, необязательным разговором, от которого становилось теплее, не требуя при этом ничего ни от кого. Сергей слушал. Иногда отвечал коротко, осторожно.
Коля реагировал на каждую его реплику ровно, без подтекста. Просто разговаривал с ним, как разговаривают с человеком. Дима молчал большую часть времени.
Это тоже было его способом — присутствовать, наблюдать, не давить. Папа сидел во главе стола и пил чай. Смотрел на всех нас, не оценивая, просто смотрел, как смотрят на что-то важное, которое хочется запомнить.
В какой-то момент, когда Коля наконец подал еду и разговор немного стих, папа сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: «Хорошо, что все здесь». Это было все.
Больше он ничего не сказал. Но это «хорошо, что все здесь» было именно тем, что нужно было сказать. После обеда Коля вызвался мыть посуду.
С тем же видом человека, убежденного в своей незаменимости. Дима вышел в сад покурить, хотя курил редко, и я подозревала, что это был предлог просто выйти и побыть одному. Папа остался за столом.
Сергей сказал, что тоже выйдет, на минуту. Я видела в окно, как он вышел в сад, как остановился рядом с Димой. Они стояли и смотрели на голые яблони.
О чем говорили, я не слышала. Разговор был коротким, минуты три. Потом Дима что-то сказал, Сергей кивнул.
Они вернулись в дом порознь, Сергей чуть раньше. «Что он тебе сказал?» — спросила я тихо, когда Сергей вошел на кухню. «Сказал, — ответил Сергей, — что у него одна сестра и что он этим дорожит».
Я посмотрела на него. «Всё, — сказал он. — Но мне хватило».
Я поняла. Дима не умел говорить длинно, никогда не умел. Но то, что говорил, было точным.
Папа позвал меня, негромко, из соседней комнаты. Я вышла. Он стоял у окна, выходящего на сад.
За стеклом были те самые голые яблони, серое небо, Коля, вышедший следом за Димой и теперь зачем-то рассматривающий дальний угол участка. «Сядь», — сказал папа. Я села.
Он сел напротив. «Ты приняла какое-нибудь решение?» — спросил он. Он всегда спрашивал прямо, без обходных путей, без подводок.
«Нет, — сказала я, — еще нет». «Не тороплю». Он помолчал. «Ты видишь в нем что-то настоящее? Не то, что он говорит, — то, что делает».
Я думала честно. «Вижу, — сказала я, — пока немного, но вижу». «Этого достаточно, чтобы смотреть дальше?» «Да, — сказала я, — мне кажется, да»…
