«О чем?» Пауза. Для папы долгая. «О том, — сказал он медленно, — что ты слишком долго молчала. Про беременность. Про то, как тебе было. Мы рядом, Катя. Мы всегда рядом». «Знаю», — сказала я. И почувствовала что-то — не вину, не сожаление. Что-то теплее.
«Я знаю, папа. Я просто привыкла справляться». «Привычки можно менять», — сказал он.
«Можно, — согласилась я. — Меняю». Он помолчал, потом сказал: «Приедете в воскресенье. Я хочу вас видеть. Обоих». Я не ответила сразу. Посмотрела в сторону кухни, где Сергей что-то делал.
Слышно было, как звякнула посуда. «Спрошу у Сергея», — сказала я. «Спроси, — сказал папа. — Я жду».
Мы попрощались. Я встала, прошла на кухню. Сергей мыл посуду спиной ко мне, не слышал, как я вошла.
«Серёжа», — сказала я. Он обернулся. «Папа зовет нас в воскресенье. Обоих».
Сергей смотрел на меня. Понял, что это значит. Не просто ужин, а нечто большее.
Первый шаг к чему-то, что потребует времени и усилий с обеих сторон. «Я приеду, — сказал он, — если ты хочешь, чтобы я приехал».
«Хочу», — сказала я. Он кивнул. Повернулся обратно к раковине. За окном октябрьское солнце ненадолго показалось между облаками.
Бледное, почти зимнее, но настоящее. Я смотрела на него и думала, что завтра поработаю из дома. Что в понедельник запишусь в женскую консультацию и встану на учет.
Что в воскресенье мы поедем к папе, и Дима будет немногословен. А Коля скажет что-нибудь такое, от чего станет немного легче. И папа будет сидеть во главе стола и смотреть на всех нас с той тихой внимательностью, которая была его способом любить.
Что впереди много всего. Трудного, нужного, настоящего. Что я справлюсь.
Не одна, но справлюсь. Девять недель и один день. И все остальное впереди.
Воскресенье наступило быстро. Так бывает, когда несколько дней проходят иначе, чем обычно. И время теряет свой привычный ритм.
Четверг я провела дома. Пятницу тоже, хотя работала дистанционно. Света присылала вопросы, я отвечала.
Все шло своим чередом. В субботу Сергей предложил выйти пройтись. Просто так, без цели, подышать.
Мы прошли по набережной около часа. Говорили немного, молчали больше. Это было нормально.
Он не пытался заполнить пространство между нами словами. И это было важно. Люди, которые чувствуют вину, часто начинают говорить слишком много, как будто слова могут покрыть то, что произошло.
Сергей молчал, просто шел рядом. В воскресенье утром я встала раньше его, приготовила себе имбирный чай, Колины пакетики, которые он оставил, и сидела у окна, смотрела на улицу. Октябрь подходил к концу.
Деревья почти облетели, но утро было светлым. Сергей вышел из спальни около девяти. «Едем к отцу в час, — сказала я. — Устраивает?» «Да», — сказал он.
«Он живет в пригороде, минут сорок езды». «Знаю, ты говорила». Я посмотрела на него.
Он говорил это спокойно, без раздражения. Просто говорил. «Серёжа, — сказала я, — я хочу, чтобы ты понимал: это не экзамен. Папа тебя не будет проверять. Он просто хочет видеть нас». «Я понимаю», — сказал он. Помолчал. «Но я все равно немного нервничаю». «Знаю, — сказала я. — Это нормально».
Он кивнул, налил себе воды, с некоторых пор перестал пить кофе дома, хотя раньше пил много. Я не спрашивала. Может, из-за меня? Может, просто совпало.
Папин дом стоял на тихой улице, двухэтажный, каменный, с садом, где в это время года уже почти ничего не осталось, кроме голых яблонь и пожухлых многолетников. Папа купил этот дом, когда нам с братьями было лет по 10-12, и с тех пор почти ничего в нем не менял. Это было место, которое не притворялось ничем, кроме того, чем было.
Ворота были открыты. Папа всегда открывал их заранее, когда кого-то ждал. Сергей остановил машину у калитки, вышел, обошел, открыл мою дверь.
Я вышла. Мы пошли к дому. Дверь открылась прежде, чем мы успели позвонить.
Папа стоял в проеме в своем обычном домашнем свитере с полотенцем в руке. Явно только что вышел с кухни. «Приехали», — сказал он. Просто, как всегда. «Заходите». В доме было тепло и пахло едой…
