Он произнес это с легкой горечью в голосе. «Это честно с ее стороны — признать», — сказала я. «Но то, что она вела бы себя иначе только потому, что знала бы, — это некрасиво». «Нет», — согласился он.
«Некрасиво. Но честно — уже что-то». Я откинулась на спинку дивана.
Почувствовала тяжесть дня. Всю сразу, разом. Как бывает, когда напряжение наконец отпускает.
«Серёжа, — сказала я, — мне нужно поспать. Я очень устала». «Иди, — сказал он сразу. — Я здесь». «Ты поешь что-нибудь?» «Да». Я встала.
Пошла в спальню. Легла на кровать и закрыла глаза. Последнее, о чем я подумала, прежде чем провалилась в сон, — о маленьком экране в клинике.
О том, что там мерцало, пульсировало, жило. Совершенно спокойное. Совершенно своё.
Девять недель. Я уснула. Разбудил меня телефон. Папа. Я ответила сразу, хотя не понимала, сколько времени прошло. «Как ты?» — спросил он.
«Спала», — сказала я. За окном была темнота. «Всё хорошо, пап». «Врач что сказала?» «Всё в норме. Покой нужен». «Хорошо», — сказал он. «Ты завтра не идёшь на работу».
«Пап…» «Катя, — сказал он терпеливо. — Ты не идёшь завтра на работу». Я улыбнулась.
В темноте одна. Это было его особое качество — говорить заботу как распоряжение, потому что по-другому не умел. «Хорошо», — сказала я. «Не иду».
«Коля хочет заехать завтра утром. Просто проведать, если ты не против». «Не против. Пусть заедет». «Спи», — сказал он. «Спокойной ночи, пап».
Я положила телефон. Полежала в темноте. За дверью спальни было тихо.
Слабый свет из коридора. Запах. Сергей что-то разогрел на кухне.
Обычные звуки квартиры в вечернее время. Дверь спальни тихо приоткрылась. Сергей заглянул, увидел, что я не сплю.
«Не разбудил?» «Нет. Я сама проснулась». «Есть хочешь? Я сделал рис. Без ничего. Просто рис. Подумал, что при токсикозе так проще».
«Рис — это можно?» «Да», — сказала я. «Спасибо». Он принес. Поставил на тумбочку.
Сел на край кровати. Ни ближе, ни дальше. Ровно так, как нужно.
Я ела рис в темноте спальни. Он сидел рядом. За окном шуршал дождь.
И это было тихо. И странным образом спокойно. «Серёжа», — сказала я. «Да?» «Больше не только в моей голове», — сказала я. «Ты слышишь это?» Он понял, что я имею в виду.
Все. Беременность, усталость — то, что впереди. «Слышу», — сказал он.
«Больше не только в твоей». Это было не клятвой. Это было маленькое, конкретное, настоящее.
Я доела рис. Легла обратно. «Ложись спать», — сказала я. «Уже поздно».
«Я на диване», — сказал он. «Не хочу тебя беспокоить». «Не надо на диване. Ложись». Пауза. «Ты уверена?» «Да», — сказала я. «Уверена».
Он лег. Ни близко, ни далеко. Между нами было пространство.
Честное, не притворявшееся ни меньшим, ни большим, чем было. За окном шел дождь. Я закрыла глаза.
Подумала напоследок. Завтра приедет Коля. Привезет что-нибудь соленое.
Он всегда привозит что-нибудь соленое, когда не знает, что нужно. И скажет что-нибудь такое, что станет немного легче. Не потому, что смешно.
Потому что живое. Девять недель и один день. Я засыпала.
Утро пришло серым и тихим. Дождь прекратился ночью. За окном была та особая городская ясность, которая бывает после долгого ненастья.
Небо выстиранное, воздух резкий, листья на асфальте мокрые и яркие. Сергей уже не спал, когда я открыла глаза. Он сидел на кухне с чашкой чая.
Не кофе. Чай. Я заметила это, но не сказала ничего.
Просто отметила. «Как ты?» — спросил он, когда я вышла. «Лучше», — сказала я. Это было правдой. После сна всегда лучше. «Есть хочешь?» «Немного». Он сделал тосты.
Без запаха, без масла. Просто поджаренный хлеб. Откуда-то знал или догадался, что при токсикозе запахи — главный враг.
Я съела один, выпила воды, села у окна. «Ты на работу?» — спросила я. «Нет, — сказал он. — Олег Викторович сказал: отгул. Я возьму еще один день. Хочу побыть здесь». «Ты не обязан», — сказала я. «Я знаю, — ответил он. — Хочу». Около десяти позвонил Коля…
