«Катя, — сказал Сергей. — Я хочу спросить тебя кое о чем». «Да». «Когда ты решила позвонить отцу, ты знала, что произойдет, что все это выйдет наружу?» Я думала. «Да, — сказала я. — Я знала».
«И ты была готова к этому?» «Да». «Почему именно сейчас? — спросил он без обиды, желая понять. — Ты терпела долго. Почему сегодня?» Я смотрела на дорогу.
«Потому что сегодня была черта, — сказала я. — Ты схватил меня за руку. Не в смысле: перечень нарушений. В смысле: вот оно. Вот место, дальше которого нет. Я умею ждать. Я жду, пока вижу смысл ждать. Сегодня смысл закончился». Он молчал. «А еще, — сказала я, — потому что я устала делать это одна, носить все это одна: беременность, токсикоз, работу через силу, ваши с мамой отношения в офисе. В какой-то момент это перестает быть силой и становится просто тяжестью. Единственное, что я могла сделать, — позвонить тем, кто приедет». Сергей ничего не сказал, но я видела, или думала, что видела, как что-то в нем изменилось, что-то небольшое и важное.
Мы доехали до нашего района. Он припарковался у дома, заглушил мотор. Сидел.
«Катя, — сказал он, — я хочу быть рядом, по-настоящему рядом. Не как сегодня утром, а как должен был всё это время». «Я слышу», — сказала я. «Этого недостаточно», — сказал он.
«Я понимаю. „Слышу“ — это не то же самое, что „верю“. Я это понимаю».
«Да, — сказала я. — Это разные вещи». «Мне нужно время, чтобы доказать. Не словами».
«Знаю, — сказала я. — Мне тоже нужно время, чтобы понять, что я чувствую, что хочу, как нам дальше». «Ты думаешь об уходе?» — спросил он. Прямо, без обертки.
Я думала о том, чтобы ответить честно. Честно значит не успокаивать и не пугать. Честно значит то, что есть.
«Я думаю о том, что хочу нормальной жизни, — сказала я. — Для себя, для ребенка. Возможно, для нас. Но только если „нас“ — это не то, что было последний год».
«Понял», — сказал он. «Серёжа, — сказала я, — еще одна вещь, важная». «Да».
«Я не буду молчать больше. Если что-то будет неправильно, я скажу. Не отцу и не братьям — тебе, напрямую. Но если ничего не изменится, я позвоню снова. Ты это понимаешь?» «Понимаю, — сказал он. — И я рад, что ты позвонила сегодня. Лучше так, чем дальше». «Идем», — сказала я. Мы вышли из машины. Поднялись домой.
Я сняла пальто, разулась у двери, прошла в гостиную и села на диван. Сергей принес воды, поставил рядом. Сел в кресло напротив, не рядом, через журнальный стол.
Дал мне пространство. Я смотрела на окно. За ним темнело.
Октябрь. День короткий, к пяти уже сумерки. «Позвони маме», — сказала я. Он поднял взгляд.
«Что?» «Позвони Лидии Степановне. Сейчас. При мне или не при мне, как хочешь. На сегодня. Скажи ей, что завтра разговор с Олегом Викторовичем и что ее поведение в офисе должно измениться. Не потому, что ее попросят. Потому, что она сама поняла». Он смотрел на меня. «Ты не хочешь, чтобы ее уволили?» — сказал он. Не вопрос. Понимание. «Нет, — сказала я. — Это не месть. Мне месть не нужна. Мне нужно, чтобы она поняла. Сама. Если поймет — хорошо. Если нет, это уже ее выбор и его последствия». Он помолчал.
Потом встал, взял телефон, вышел на кухню. Я слышала его голос. Негромко, ровно, без повышений.
Разговор длился минуты четыре. Потом он вернулся. «Поговорил», — сказал он.
«Как она?» «Тихая», — сказал он. Это слово применительно к Лидии Степановне звучало непривычно. «Сказала, что понимает. Что не думала, что заходит так далеко. Что была несправедлива к тебе». Я кивнула.
«Она сказала еще кое-что, — добавил Сергей. — Что не знала про тебя и холдинг. И что, если бы знала, вела бы себя иначе»…
