— Марии. Она сказала, передаст юристу. Я просто… хотела, чтобы ты знал: я больше не буду его покрывать.
Через неделю Андрей смог дойти до палаты матери.
Наталья Ивановна лежала у окна. Она стала будто меньше: худые плечи под больничной рубашкой, седые волосы заплетены в тонкую косу, лицо прозрачное. На тумбочке стояла чашка, рядом лежали очки и платок.
Когда Андрей вошёл, она повернула голову и сразу заплакала. Беззвучно. Только подбородок задрожал.
— Сынок.
Он сел рядом. Взял её руку. Кожа была сухая, горячая.
— Мам.
— Прости меня.
Он смотрел на их сцепленные пальцы. Её ногти были коротко обрезаны, на большом пальце — след от йода.
— За что именно? — спросил он. Не жестоко. Устало.
Она закрыла глаза.
— За всё. За отца. За молчание. За то, что поверила. За то, что испугалась.
Ком в горле мешал ему говорить.
— Ты знала, что отец не просто ушёл?
— Знала часть. Не всё. Сергей пришёл тогда ночью. Сказал, что натворил бед, что Витя опасный. Я не поверила до конца. Думала, он оправдывается. Потом он исчез. А Витя стал помогать. Возил, чинил, рядом был. Я устала бояться и выбрала верить тому, кто остался.
— Он угрожал тебе?
— Сначала нет. Потом, когда Оля собралась за него замуж, я сказала, что он не войдёт в нашу семью. Он пришёл и положил на стол расписки Сергея. Сказал, что если я открою рот, долги повесят на детей, дом заберут, а Оля всё равно мне не поверит. Я была трусихой, Андрей.
— Ты была одна.
— Это не оправдание.
Он молчал. За окном санитар в синей куртке курил у мусорных баков, пряча сигарету от дождя ладонью.
— Я ненавидел отца, — сказал Андрей.
— Я знаю.
— Ты позволила.
Мать вздрогнула, будто он ударил её.
— Да.
— Почему ты не сказала мне потом? Когда я вырос?
Она долго не отвечала.
— Стыдно было. Чем дольше молчишь, тем труднее начать. Сначала думаешь: вот подрастут дети — скажу. Потом: вот Оля родит — скажу. Потом бабушка умерла, и я увидела эту криницу… Я вспомнила коробку, но не смогла подойти. Как будто там не бумаги, а вся моя жизнь, которую я испортила.
Андрей провёл ладонью по лицу.
— Я не знаю, что с этим делать.
— И не должен знать сразу.
Он удивлённо посмотрел на неё.
Мать слабо улыбнулась сквозь слёзы.
— Я долго прожила, чтобы понять хотя бы это. Нельзя требовать прощения у того, кого сам ранил. Можно только говорить правду и ждать, выдержит ли он рядом.
Он сжал её руку.
— Я рядом.
Она заплакала сильнее.
Дальше всё шло медленно, совсем не так, как показывают в историях, где правда открылась — и жизнь сразу стала светлой.
Были заявления, очные ставки, экспертизы подписей. Были бесконечные разговоры с юристом Савчуком, которого нашла Мария через знакомых. Он оказался сухим мужчиной с усталыми глазами и привычкой повторять: «Эмоции отдельно, документы отдельно». Андрей сначала злился на эту фразу, потом понял, что она спасает. Когда хотелось кричать, Савчук раскладывал бумаги по папкам: старые расписки, записи бабушки, аудио с телефона, флешка Виктора, медицинские справки о состоянии матери, показания соседки Татьяны, которая видела, как Виктор приезжал к дому с лопатой за день до случившегося.
Нотариальная история оказалась сложнее. Нотариус утверждала, что документы готовила помощница, что пожилая женщина выглядела «уставшей, но дееспособной», что мужчина, сопровождавший её, представился родственником. Помощница сначала всё отрицала, потом, когда нашли видео с телефона Виктора и переписку, призналась, что закрыла глаза на нарушения за деньги и из страха: Виктор угрожал отправить её мужу записи личного характера. Это не оправдывало её, но объясняло, почему всё выглядело законным.
Ольга дала показания. После этого она переехала с дочерью к подруге. Виктор из изолятора передавал через адвоката, что она «пожалеет». Ольга впервые за много лет попросила Андрея не о деньгах, не о помощи с ремонтом, не о том, чтобы «поговорить с мамой», а просто:
— Можно я посижу у тебя час?
